Those Damn Hands

Гэндзи провёл последние несколько дней в деревне, стараясь держаться на расстоянии от учителя. Если он не тренировался, то пытался молча медитировать. Он находил оправдания, чтобы не разговаривать или отказываться от уроков. Он бы притворился больным, если бы думал, что это может сойти ему с рук. Дзенъятта не задавал вопросов и не требовал причин. Похоже, он всё ещё не решил какой-то вопрос с хозяином дома. Мало физической отдалённости — Гэндзи и мысли свои пытался занять чем угодно, кроме учителя или его чёртовых рук. В основном это привело к тому, что его тренировки в одиночестве стали дольше и утомительней. Он испытывал своё тело, доводил до предела возможностей так далеко, как только мог, до тех пор, пока изнурённо не падал отдыхать и тотчас же проваливался в глубокий сон. К сожалению, все возможности отвлечься испарились в день, когда им предстояло покинуть деревню. После прощаний (Саша заплакала, а Аня настояла на ещё одном свёртке с чаем) учитель и ученик оказались вдвоём на дороге за городом. Воздух между ними стал натянутым и неуютным для Гэндзи, и если Дзенъятта и чувствовал то же самое, то не говорил об этом. Время в дороге обычно пролетало быстро, когда они обменивались идеями и мудрыми мыслями, это было частью его обучения и этого он всегда ждал с нетерпением, но сейчас время тянулось в мучительной тишине. Погода не благоволила. Она резко менялась от изнурительной дневной жары до проливного ночного дождя, который покрывал окружающую местность темнотой и водой. Москиты процветали в таком климате, и, хотя они не создавали большой угрозы киборгу и омнику, они раздражающе жужжали и густо клубились, что весьма мешало. После трёх тяжелых дней пути, когда солнце начало садиться, Гэндзи рассудил, что им нужно остановиться отдохнуть от этой жары, которая не спадала даже после наступления ночи. Его выносливость подверглась серьёзному испытанию, и на этой длинной покрытой грязью дороге даже негде было передохнуть. Гэндзи начинал скучать по тому гостевому дому. Его вентиляционные отверстия открылись в попытке охладиться, но это не сильно помогло, да и тело болело от недавних интенсивных тренировок. У Дзенъятты дела шли не лучше. Даже со всей его дисциплиной и самоконтролем силу природы было не одолеть. Пар валил из его воздухоотводов, хотя и намного меньше, чем у его ученика; постоянно жужжал какой-то внутренний кулер. Когда солнце наконец закатилось за горизонт, Гэндзи сбросил с себя все вещи, уселся на землю — она была тёплой, но всё же прохладнее застоявшегося воздуха — и отказался подниматься. — Минутка отдыха, — попросил он, пытаясь открыть свою маску. Жар внутри был почти невыносим, воздух удушал. Когда визор наконец поднялся, а маска была снята, Гэндзи опустил голову, пряча лицо в тени. Дзенъятта наблюдал за ним, терпеливо ожидая. Его сферы весь день вяло парили, но сейчас, в охлаждающемся воздухе, ускорились. — Будет ли легче попробовать переждать жару? — спросил он, поднимая походную сумку, которую бросил Гэндзи. Прошло немного времени, прежде чем он получил ответ, пока киборг собирался с мыслями и переводил дыхание. — Нет, продолжим как обычно, — Гэндзи вернул маску на место и закрыл визор, поднимаясь на ноги. Когда он забирал сумку у учителя, то заставил себя не смотреть на его руки. — Хорошо, — Дзенъятта устремил взгляд на тёмную дорогу, оценивая маршрут, — мне бы хотелось найти укрытие до начала дождя. Я уже не такой водонепроницаемый, как раньше.

***

Хотя они и не успели избежать дождя, в итоге они нашли укрытие — заброшенную автобусную остановку: сырое и по большей части изъеденное дерево, половина крыши обвалилась. Однако другая половина сохранилась достаточно, чтобы спрятать их от дождя, и учитель и ученик, насквозь мокрые, сели на оставшуюся деревянную скамью, с которой открывался вид на дорогу. Между ними было не очень много пространства. Более того, когда Дзенъятта открыл их сумку, чтобы покопаться в ней, он с негромким стуком задел ученика. Гэндзи старательно концентрировался на звуках дождя над головой и стойко держался, даже когда его разум попытался отвлечься. Учитель достал из сумки небольшой кусочек ткани и стал промакивать самые открытые части своей системы: плечи, локти, бёдра и лодыжки. Каждый раз, когда он двигался, он поглядывал на ученика, и в какой-то момент Гэндзи почувствовал, как он прямо-таки прислонился к нему. Потеряв терпение, Гэндзи встал и опёрся на стену остановки, давая им обоим больше пространства. Он не вернулся на своё место, даже когда Дзенъятта закончил вытираться. — Что-то беспокоит тебя, мой ученик? — Вопрос удивил Гэндзи, хотя мгновение спустя он уже проклинал себя за то, что не предвидел его. Они не разговаривали на серьёзные темы уже несколько дней, хотя несомненно должны были. Он пожалел о том, что выкинул всё из головы, вместо того, чтобы придумать, что скажет в таком случае. Гэндзи отвернулся от учителя и уставился на пустое пространство, озаряемое его тусклым зелёным свечением. — Я просто переосмысливал ценность кладовой. — Смех Дзенъятты стал облегчением для него, потому что был громким и искренним, как и раньше. Как будто ничего не изменилось, как будто Гэндзи не лгал и не боролся с тем узлом, который скручивался у него в животе. На мгновение ему показалось, будто тишина перестала быть такой напряжённой. — Да, сейчас кладовая без сомнения выглядит лучшим выбором, — Дзенъятта снова засмеялся, а потом замолчал. Гэндзи был одновременно и рад, и встревожен тем, что от него больше не добиваются ответов. Часть его желала, чтобы его вынудили рассказать всё. Рассказать, что мучило его и отгоняло от учителя, которого он не мог оставить — и никогда не захотел бы. Но в то же время он с ужасом ждал каждую минуту между «сейчас» и «тогда». Между почти удобным молчанием и мучительной болью от той воображаемой Гэндзи реакции Дзенъятты на правду. И, наконец, была предательская его часть — та, которая всего лишь хотела прикосновений, по любой причине. Несмотря на то, какой маленькой была эта часть, она, похоже, управляла им. Неожиданно пространство озарилось и согрелось золотым светом, и руки прикоснулись к нему. Одновременно и сладостная мечта, приносящая облегчение, и ужасающий кошмар; Гэндзи чуть не выскочил под дождь, когда на него мягко легли золотистые ладони. Дзенъятта вошел в состояние Ириса, спокойно и вдумчиво высушивая ученика нежными, едва ощутимыми прикосновениями тёплых рук. И несмотря на то, что Гэндзи отчаянно хотел возненавидеть все эти руки вместе и каждую в отдельности, от них исходило умиротворение. Абсолютное спокойствие и равновесие изгоняли воду с его лица, груди, рук и ног, заставляли ненавидеть и любить каждую секунду. Все руки казались сосредоточенными и приверженными своей задаче: успокоить и умиротворить, принося Гэндзи совершенную лёгкость. А затем они пропали. Девять точек на лбу учителя сменили цвет с золотого на голубой и немного потускнели, когда руки исчезли. — Отдыхай, а что на самом деле беспокоило тебя, можешь рассказать утром. Ну вот. Теперь учитель не позволит ему уклоняться и дальше. Вынудит сказать правду и покончить с этим внутренним конфликтом. Сильный страх тяжким грузом придавил его. Правда испортит всё. Разочарование — теперь ему придётся с ним столкнуться. Усевшись у стены, Гэндзи отбросил попытки избежать своих мыслей и наваждений. Сияющие золотом руки всё ещё были свежи в его памяти, и, несмотря на то, что их сила растворилась в темноте, он мог представить умиротворение, которое они принесли. Хоть на минуту он смог прислониться к стене этой кое-как стоящей остановки и позволить звукам капель дождя убаюкать себя.

***

Гэндзи проснулся в этот необычный пограничный момент, когда небо тёмное, глубоко синее, но всё кругом пока ещё укрыто чёрным. Дождь стих, и, не считая редких звуков стекающих капель и пения пары ранних птиц, мир был тих. Он сел, распрямив закоченевшие колени и спину, и обнаружил, что Дзенъятта всё ещё сидит на скамье в режиме ожидания. Пока ещё не проснулся. Гэндзи стоило сделать множество вещей. Он должен был начать упражнения, растянуться, может быть, даже разбудить учителя, чтобы они смогли продолжить путешествие до восхода солнца, которое начнёт припекать землю. Но вместо этого, пока мир медленно начинал светлеть, он уселся перед скамейкой, чтобы легко было смотреть на омника, и застыл. Из его грудной клетки слышалось размеренное гудение: некоторые процессы никогда не останавливались, но его тело тяжело лежало на скамье, ссутулившись, как не заведённая кукла, а сферы крепко сжались вокруг шеи. Из-за этого учитель выглядел меньше и каким-то… Беззащитным. Гэндзи чуть не вздрогнул от этой мысли. Из всего, что он думал о Дзенъятте, слово «беззащитный» никогда не приходило на ум, даже когда он злоупотребил доверием учителя ради своей выгоды. И тут Гэндзи захлестнуло ощущение необходимости загладить свою вину. За ложь и за отдаление. Тяжело вздохнув, он снял с себя лицевую пластину, чтобы смотреть на омника открытыми глазами. — Простите меня, — сказал он тихо, всё ещё не уверенный в том, что именно хочет сказать, как объясниться, и даже теперь, когда он думал о том, как признаться в своей проблеме, он никак не мог остановить себя от прикосновения к рукам учителя. — Я просто хотел… — Его пальцы обернулись вокруг тяжелых неподвижных металлических, надеясь найти в них какой-нибудь ответ. Чего он хотел? Конечно же, ничто из того, что он хотел, не стоило охватившего его беспокойства. — Я думал, что… может быть, мне хватит всего лишь… Чёрт. Всё идёт не так, а Дзенъятта ещё даже не слушает его. Гэндзи попробовал сжать руку, но когда это не привело его к новым мыслям, он положил голову на неподвижные колени, слушая тихую вибрацию, которая была сродни сердцебиению. Это был признак жизни. Этот звук успокаивал. — Я боюсь, — наконец признался он. — Боюсь, что вы покинете меня, или вам будет противно, или стыдно. Я не могу вынести мысль, что вы откажетесь от меня. — Может, этого хватит? Наверное, нет, но приятное давление вокруг его пальцев и ладонь на затылке убеждали, что всё будет хорошо. Ох. Неожиданно Гэндзи стал с интересом рассматривать ткань штанов Дзенъятты, не отваживаясь посмотреть наверх или даже пошевелиться. Он отчаянно хотел скрыть лицо, чтобы хотя бы не было так очевидно, что он сгорает от стыда, застигнутый врасплох. — Я бы никогда не отказался от тебя, Гэндзи. Ты мой любимый ученик. О, нет, нет, нет, это совсем не помогало, особенно то, как он водил рукой по его шее и как большой палец нежными движениями успокаивающе поглаживал его ладонь. Всё становилось только хуже. — Вы не понимаете! — Гэндзи поднял голову, хотя всё ещё не мог вытащить руку из руки учителя. — Я был… — Что он мог сказать теперь? Он хотел бы не чувствовать себя таким голым, но надеть маску сейчас — всё равно что отдалиться нарочно. Если он это сделает, то Дзенъятте и не понадобится его прогонять, он может и сам уходить. Но теперь Гэндзи не мог сообразить, куда ему смотреть, даже что делать со второй рукой. — Я вёл себя совершенно непозволительно. Он чувствовал себя так глупо, и вторая рука, наконец, нашла свою цель, накрыв рот в попытке сохранить хоть немного самообладания. Это дало сомнительный результат — Дзенъятта отвёл руку от его лица и взял её в свою. Гэндзи мог лишь смотреть в землю, как виноватый ребёнок, ждущий своего наказания. — Гэндзи, я не помню ничего подобного, скажи мне, что заставило тебя так думать? Он должен был сказать, но всё ещё не мог подобрать слов. Он был в полной растерянности, когда пытался разложить мысли по порядку и подвести себя к тому, чтобы признаться, что ему нужны прикосновения рук Дзенъятты. Этих прекрасных, искусных, совершенных рук. Они держались сейчас за его руки, и когда Гэндзи смотрел вниз на них и сгибал свои пальцы, то мог чувствовать плавные линии ладоней, их мягкие грани, их холодную поверхность, окрашенную в синее от света раннего утра. Он любил эти руки. Каждый их сантиметр, от и до, несомненно любил. Лучше всего начать с начала. — Я так долго думал, что есть то, чего я никогда не испытаю снова, чего я просто не могу уже испытать, — каждое слово получалось слегка дрожащим, не таким, как он ожидал, заставляя отчаянно желать, чтобы лицо было скрыто. — И я принял это и выкинул из головы, но потом вы… просто вернули мне это чувство, учитель Дзенъятта, и я уже точно не смогу этого снова забыть. — Признаться было облегчением на душе, беспокойство внутри него сменилось смирением. — Я думал, что если вы узнаете мою… несколько недостойную цель, то не одобрите. Поэтому я старался держаться подальше, но до сих пор ничего не изменилось, и теперь я нахожусь в петле, привязанной к вашим рукам и не могу заставить себя жить дальше. Дзенъятта молчал, даже приятные поглаживания его рук прекратились. Но сферы же, напротив, перепрыгивали друг друга, меняясь местами, кружась туда и обратно, как будто учитель старался расшифровать сложную головоломку, которую ему загадал ученик. Наконец, солнце пересекло линию горизонта, и он ответил, со всем великодушием и заботой, на которые был способен: — И… это всё? Что? Гэндзи потерял дар речи. Что? Он посмотрел вниз на руки, которые очень сильно хотел, так сильно, что, казалось, это желание поглощает его, затем вернулся к лицу, которое выглядело сияющим в свете раннего утра. На его покрытом шрамами лице было написано недоверие. — «И это всё?» Это был кошмар наяву, я не мог перестать об этом думать! Я лгал ради этого! И… — Гэндзи никак не мог поверить, что в этом нет никакой проблемы. — И это совсем не то, чему вы хотели меня научить. — Неужели всё это и правда было всего лишь раздутой ерундой, которая не существовала за пределами его головы? Дзенъятта осторожно взвешивал свои слова, поворачивая руки ученика в своих и изучая их. Его сферы неожиданно стали спокойнее. — Если есть то, чем я могу помочь тебе, Гэндзи, то для этого не нужно лгать, нужно всего лишь попросить. Я надеялся доказать тебе, что ты не так уж заперт в своём новом теле, как ты думал. — Наступило молчание, и Гэндзи осознал, что учитель старается не рассмеяться. — Признаю, на самом деле я даже немного рад. Это было совсем не то, чего я ожидал. — Вы… — слова были сказаны почти шёпотом, как будто из лёгких Гэндзи забрали весь воздух, — рады? — Щебетание утренних птиц смешалось со словами учителя, которые повторялись у него в голове, заставляя осознать и переосмыслить всё. Дзенъятта отнёсся ко всему так легко, ответ оказался так невероятно очевиден, что было трудно уложить его в голове в противовес тому запутанному кошмару, в который он скатился. И пока всё распутывалось у Гэндзи в голове, металлические руки прикоснулись к его лицу, гладя бугорки и впадинки его шрамов. — Шторм, который может быть успокоен одним-единственным прикосновением, я встречаю с радостью. — Руки опустились на плечи ученика. — Так я могу что-нибудь сделать для тебя, Гэндзи? Ученик всё ещё разбирался в своих мыслях, которые не совсем пока восстановили свою стройность или даже по-настоящему признали текущее положение дел. И Гэндзи даже не осознал, что начал говорить, пока не услышал собственный голос. — Я надеялся на нечто большее, чем единственное прикосновение ваших рук. Они оба не двигались, казалось, долгое время. Каждая секунда, тянувшаяся в этой паузе, становилась новым оттенком тёмно-алого, заливающего щёки Гэндзи. «Это было тупо. Дурак! Как глупо! Просто ляг на обочину дороги и надейся, что вороны выклюют твой идиотский язык!» Из мыслей его выдернул звук запустившегося внутреннего кулера, и внезапно Дзенъятту стало гораздо легче прочесть. Но, по крайней мере, Гэндзи не единственный, кто потерял спокойствие. — Это немного затруднительно. Место не совсем подходящее, — тепло ответил Дзенъятта, и Гэндзи ощутил, как его мысли собираются воедино, пока его укладывают на землю. О, такое развитие событий ему точно нравилось. Трава под спиной была холодной и мокрой, и он мог видеть быстро светлеющее небо. Он ожидал, что Дзенъятта зависнет над ним, как он делал прежде, но омник сперва висел несколько секунд в воздухе, а потом снова удивил ученика, оседлав его бёдра. Гэндзи старался молчать. Как же Дзенъятта лучился в золотом утреннем свете, который озарял их ветхое укрытие, превращая в храм, созданный совместными усилиями природы и человека. Храм, который мог существовать только для того, чтобы разместить это почти божественное существо, которое снизошло ради потворства желаниям Гэндзи. То, которому он бы с радостью принёс подношение. Но если Дзенъятта, возвышавшийся над ним, был религиозным откровением, тогда Гэндзи уже давно мёртв и попал в рай, когда руки начали путешествовать по его груди, и пластины брони и механизмы их нисколько не останавливали. Намерения Дзенъятты в этот раз были совсем другими, как и техника. Вместо широких движений, которые заставляли каждое ощущение вернуться на место, он очерчивал каждую впадину и грань, запоминая, где он получил желанную реакцию. Он отмечал всё, что находил: здесь звук, там движение, медленное выгибание спины — любой ответ на его действия был достоин внимания. Теперь все волнения Гэндзи были отброшены, и ничто не запрещало ему реагировать так, как хотелось. Поначалу, когда Дзенъятта ещё знакомился с особенностями его тела, Гэндзи только тихо выдыхал, но когда каждый сорванный выдох и вдох влёк за собой долгое прикосновение к особенно чувствительному узлу, недолго оставалось до появления первых тихих стонов. И хотя Гэндзи не предполагал, что окажется в такой позе, он осознал преимущество положения Дзенъятты, когда руки обняли его талию, а кончики пальцев искусно надавили на спину прямо на поясницу. Ох! Он был бы смущён бесстыдным звуком, который вырвался из него в эту секунду, если бы не был так поглощён попытками вжаться своими бедрами между ног учителя. Дзенъятта не дал ему и шанса почувствовать стыд, вместо этого воспользовался тем, что ученик поднялся, чтобы найти очередную чувствительную точку рядом с тазом. Ощущение взрывной волной прошло по системам Гэндзи, накаливая каждый его нерв и оставляя его у ног учителя в попытках найти хоть какую-то опору. Дзенъятта дал ему восстановить дыхание, но не более того. Он тут же нашёл очередную чувствительную точку на рёбрах, а потом другую рядом с ключицей, ещё одну в основании головы и следом новую под челюстью. Мастерские плавные движения и их идеальная своевременность держали Гэндзи на грани. Электрический импульс пробегал по его системам с каждым прикосновением, и всё, что он мог — только крепко держаться за бёдра Дзенъятты, прижимаясь к ним, пытаясь движениями своих бёдер избавиться от скопившегося напряжения. Когда ощущений стало слишком много, Гэндзи прикрыл глаза рукой, частично из-за смущения, частично чтобы погрузить себя в темноту, где всё, что он чувствовал — это обе руки на нём, каждый момент, когда он ловил ртом воздух, и звук тихого гудения медитирующего учителя. А потом металлические пальцы проскользнули между его губ и надавили на язык, как раз когда другие добрались до своей конечной цели. Гэндзи застонал, отрываясь от земли и прикусывая пальцы Дзенъятты, не в силах контролировать, как сильно сжимаются его собственные мышцы, или видеть что-то, кроме помех, которые внезапно заполнили его сознание. Это была окончательная взрывная волна, которая как будто вторглась в каждый сантиметр его существа, преобразовывая каждый бит сенсорных данных, собиравшихся в его теле, а потом всё очистилось до состояния дзена, которого Гэндзи не ощущал уже давно. Только когда он упал расслаблено и неподвижно, за исключением редкой дрожи, Дзенъятта вытащил пальцы из его рта, бережно приложил руку к лицу и наклонился ближе, изучая забывшегося ученика. — Прекрасен, ты просто прекрасен, — омник прикоснулся своим лбом ко лбу киборга. Тот пока ещё не восстановил дыхание для своей реплики, и потому поцеловал в ответ. Поцелуй не был быстрым. Пока руки Гэндзи скользили по бёдрам учителя, губы прижимались. А затем, для ровного счёта, он поцеловал ещё раз. — Это я должен был сказать, — ответил он, немного запыхавшись, но миссия выполнена. Дзенъятта не смог не выпустить пар, и Гэндзи начало нравиться то, как он мог довести учителя до потери дара речи, о чём без сомнения свидетельствовала его самодовольная усмешка. Дзенъятта поднялся, обращая взгляд на дорогу, его мысли уже находились в будущем. Гэндзи в это время оценивал его профиль снизу, изучая линии лица, шеи и плеч, как до этого изучал руки. И в этот раз он не чувствовал вины. Не тогда, когда он всё ещё ощущал бёдра робота на себе и руки на своём лице. — Я надеюсь, сегодня ты будешь в отличной форме, — сказал Дзенъятта, наконец поднимаясь со своего ученика. Гэндзи засмеялся. Чисто, громко и искренне. Силы быстро возвращались в его конечности, освобождённые от напряжения и переживаний. — Конечно, учитель. — Он поднял походную сумку и маску, чувствуя, как дневная жара нарастает. — Но вечером могу я попробовать тот знаменитый чай? Теперь была очередь Дзенъятты рассмеяться. Когда они начали свой путь, их увлёк обмен интересными мыслями и поучительными историями, обычный их разговор. И в этот раз учитель и ученик почти не замечали жары.