Милосердие огня

Фуку сидела в комнате, уткнувшись в колени, и плакала. В дверь постучал Гриллби: — Можно? — Зачем? Будешь говорить какая я плохая, что наорала на «твою девушку»? — Не совсем. — Гриллби все-таки вошел. Он сел рядом с Фуку и обнял ее. Она зарылась носом в его рубашку и вскоре плач прекратился. Огненный начал рассказ: — Фуку, помнишь, ты спрашивала меня о своей матери? Так вот. Когда я еще учился, у меня была поклонница. Она пыталась привлечь мое внимание любыми способами. Однажды, когда мы были на вечеринке, она споила меня и… мы переспали. После этого она забеременнела и мне пришлось с ней сойтись. Когда родилась ты, я настолько был занят тобой все время, что она ушла оставив тебя у меня. — Что ж, я предпологала что-то такое. Но… Как это связанно с Элизабет? — Никак. Я рассказал тебе это для того, чтобы ты не решила, что я плохой отец, который прячет тебя от твоей матери и тащит в дом твоих одноклассниц. Фуку рассмеялась. Гриллби подождал, пока она успокоится, и продолжил: — А насчет Элизабет, у меня к тебе вопрос, с чего вдруг у тебя о ней такое мнение. — Пап, все просто очень быстро происходит. Она приняла меня такой какая я есть, пришла к нам в дом и пытается забрать тебя и… — Всмысле пытается забрать меня? Странно, я не замечал в ней внутреннего маньяка насильника. Спасибо за предупреждение. Изумрудная улыбнулась: — Я не об этом и ты меня прекрасно понял. Так вот, а еще я узнаю, что у меня есть соулемейт в 16 лет. — Ну… Ты хотя бы не беременна в 16. Еще жить да жить. Он снова обнял свою дочь: — Фуку, никто никогда не заберет у нас самого главного и это — наша семья. Разве будет плохо если туда добавится еще кто-то? А насчет соулемейта, я тут сегодня узнал, что мой соулемейт одноклассница моей дочери. Ужас, да? Огненная грустно улыбнулась: — Пап, но… Я ей столько наговорила, что я сомневаюсь, что она станет нашей семьей. — Самое главное в людях и монстрах это — умение прощать. Так что возьмем у Фриск львиную долю решимости и постараемся увеличить семью. А сейчас ложись спать, тебе завтра в школу. Гриллби еще раз обнял свою дочь и вышел закрыв за собой дверь. Скоро бар погрузился в темноту.