Where the heart is

Первое, что бросилось мне в глаза — Лаванда начала меняться. Скоропостижно. День за днем. Прозвучит, может быть, странно, но она становилась скрытной. Не забитой, не замкнутой, а именно скрытной — постоянно что-то недоговаривала, что само по себе было удивительно. Обычно без личного «психотерапевта» — лучшей подруги — Лаванда ни дня не обходилась. То кролик умер, то Рон на нее как-то по-особенному взглянул, из чего непременно следовали выводы, то ноготь сломался, то она в квиддич играть не умеет, то Патронус на занятиях ОД не получается. — Я никчемная ведьма. — Да ну, тебе просто нужно больше тренироваться, вот и все. — Нет, я никчемная ведьма. Не надо меня успокаивать. — Ладно, ты — никчемная ведьма. — Серьезно? Для тех, кто никогда не знал мою подругу: скрытная Лаванда — это что-то вроде Сами-Знаете-Кого, который внезапно решил пересмотреть отношение к жизни и начать преподавать Гербологию. Фантастика на грани сумасбродства. Я всерьез задумалась о том, что с моей подругой что-то происходит. Ведь раньше ее эмоционально насыщенная жизнь не могла оставаться для меня тайной. И не только для меня. Во-первых, книги. Лаванда никогда не испытывала любви к чтению. Единственной приемлемой для нее литературой был журнал «Ведьмин досуг», который она выписывала каждый четверг, и еще, так называемая, монография Церцеллы Хорнби «Как влюбить в себя волшебника без помощи Амортенции». Когда же я застала Лаванду, читающую «Таинства небесных светил» — лицо ее при этом выражало что-то среднее между задумчивостью и полной прострацией — я, мягко говоря, удивилась. Наверное, со стороны это выглядело так, словно на меня наложили Цепенящие чары. На мою осторожную попытку всучить ей градусник Лаванда только рассмеялась, после чего заявила, что, оказывается, это я виновата. Мол, все эти годы считала ее «безмозглой блондинкой, у которой на уме одна косметика». Насчет «безмозглой» я бы с ней поспорила: мозги у Лав всегда были на месте. Но косметика явно занимала в них намного больше пространства, чем та же Астрономия. Посмеялись и свалили все на предстоящие СОВ. Во-вторых, косметика. Из-за нее мои догадки поначалу ушли совсем не в ту степь, ибо, если верить законам психологии, влюбленная девушка обычно прибегает если не к кардинальным изменениям внешности, то к улучшению повседневного стиля точно. В случае же моей подруги произошло нечто. Она стала забывать накраситься. Положить учебник в сумку, написать двоюродной тетке в Белфаст, сдать в срок эссе по Зельям — да все, что угодно Лаванда Браун могла забыть, только не накраситься! Эта же самая песня с прической. Завитушки, локоны, гофре — куда только что делось. Хотя лично я всегда считала, что прямые русые волосы ей идут лучше всего остального. О бантиках и ободках, к которым я также относилась снисходительно, моя подруга позабыла с того самого дня, когда, глянув на свое отражение в зеркале, странно нахмурилась, поснимала с головы все бирюльки, убрала в чемодан и больше уже не доставала. К моему удивлению (и облегчению) не поднимались более разговоры на тему «я толстая», проходившие обыкновенно по тому же шаблону, что и «я никчемная ведьма». Восторженные сопли по поводу ах-какого-классного Рона тоже загадочным образом прекратились. Хорошо, казалось бы, да не очень. Не нужно ходить к профессору Трелони, чтобы понять — подобные перемены просто так с человеком не происходят. Первое, что приходит в голову стороннему наблюдателю в таком случае: «что-то стряслось». В семье, в учебе, где угодно. Меня смущало одно — если так, то почему я об этом не осведомлена? Что происходит в ее жизни, о чем мне не стоит знать? Прямые расспросы ни к чему не приводили. Единственным ответом на мои попытки выяснить, что случилось, было «экзамены скоро». Вполне возможно. По крайней мере, звучало это более чем правдоподобно. Ханна Аббот закатила истерику на уроке Гербологии, Невилл стал торчать в теплицах реже обычного и вместо этого усиленно строчил конспекты, а прыщи на лице Элоизы Миджен на нервной почве стали размножаться интенсивнее. Лаванда, стало быть, решила — бантики и серьги тянут ее на дно магического сообщества и мешают сосредоточиться. Несмотря ни на что, чутье продолжало упрямо твердить — что-то здесь нечисто. Я не случайно упомянула серьги. По прошествии времени мне стало ясно, с чего все началось. С той самой серьги, что Лаванда потеряла на первом занятии по Прорицаниям, которое вел профессор Фиренце. Мне больно не только говорить о нем, но даже вспоминать. Больно, холодно и жутко. И не мне одной. Это был, наверное, самый… необычный профессор за всю историю Хогвартса. С первых дней появления Фиренце в стенах Хогвартса к нему намертво прицепилось прозвище «вейлотавр». Кто не догадывается, почему, сейчас объясню. Верхняя часть профессора привела в восторг большинство студенток и даже некоторых преподавательниц. Без преувеличения: красив, как бог, и бесстрастен, как каменное изваяние. Удивительно синие глаза, спокойные и глубокие. Точеное лицо, по которому нельзя было угадать возраст. Мужественный торс. Приятный слуху голос, прохладный, не высокий и не низкий. В общем, закачаешься. Думаю, Гилдерой Локхарт удавился бы больничной простыней, узнав о его существовании. По крайней мере, автографы бы точно перестал раздавать соседям по палате. Сам Фиренце был едва ли виноват в том, что при виде него, фигурально выражаясь, замирало сердце. В отличие от того же Локхарта, собственная привлекательность в глазах «человеческих дочек» ему была настолько безразлична, насколько это вообще возможно. Он ведь не рисоваться пришел. Не считал себя венцом творения и не пытался выказать превосходство над учениками, над людьми в целом. Он пришел, чтобы попытаться научить нас мудрости своего народа, который отверг его за желание быть полезным Дамблдору. Мы же, воздыхательницы длинной белоснежной шевелюры, сапфировых глаз и мускулистых плеч, прекрасно понимали — здесь ни одной из нас, разумеется, ничего не светит. Поэтому воспринимали мы его просто как… я не знаю, красивую картинку, редкую и дорогую вещь, на которую хочется смотреть и смотреть, слушать и слушать… Да, были у Фиренце недостатки в плане преподавания. Например, на первом же занятии он мягко и ненавязчиво опустил профессора Трелони ниже плинтуса. Не как человека или преподавателя, а как прорицательницу. Лаванда по этому поводу долго возмущалась и ругала кентавра последними словами. Признаюсь, меня поначалу тоже смутил тот факт, что (цитирую) «все, чему вас пыталась научить Сивилла Трелони — чепуха, выдуманная людьми». Но если я смогла примириться с этим, то Лаванда… Она вылила все имеющееся негодование по поводу его слов и кандидатуры на пост профессора сразу же, как мы пришли навестить профессора Трелони. Прямо с порога. Сивилла была явно рада получить столь нелестные отзывы о преемнике в придачу к марципановому кексу, ее любимому, который мы с Лавандой выпросили у кухонных домовиков. Возмущалась Лаванда и на обратном пути в башню Гриффиндора, пока я аккуратно не намекнула, что из ее правого уха пропала серьга-ромашка. Недоумение сменилось досадой, а затем — паникой, когда моя подруга осознала, где могла потерять украшение. Кроме Прорицаний профессора Фиренце в тот день у нас не было никаких уроков. Стало быть, серьга благополучно покоилась на мягком зеленом газоне в кабинете-лужайке номер одиннадцать. Несколько минут препираний, и Лаванда вынудила меня вернуться с ней к профессору Трелони, поискать серьгу там. Втроем мы убедились, что Манящие чары использовать тщетно. Вконец расстроенная Лаванда приняла нелегкое решение отправиться в кабинет профессора Фиренце в одиночку, потому как меня с минуты на минуту ждала отработка пропущенного занятия у Амбридж. Я понятия не имею, что произошло за те полтора часа, которые Лаванда провела в кабинете кентавра, но в гостиную она вернулась позже меня с таким видом, будто побывала в космосе. По правде говоря, все мы после уроков Фиренце вываливались в коридор с таким чувством, будто каждого стукнули чем-то тяжелым по голове. Но выражение лица Лаванды в тот момент было не то, чтобы слишком задумчивым… и не то, чтобы восторженным. Оно было вполне нормальным. Но, Мерлин побери, для Лаванды такое выражение лица никак не свойственно. Это было лицо Луны Лавгуд. И серьги-ромашки в ее правом ухе так и не появилось. Как сейчас помню, она удивленно нахмурила брови, затем задумчиво отвела взгляд и коснулась пальцами мочки уха. — Слушай, точно. Серьга. Я не стала спрашивать, нашла ли она ее, потому как из ответа было ясно — не только не нашла, но и не искала. Зато весь следующий час я слушала о том, как тысячелетия назад на небе появились созвездия Большой и Малой Медведицы, Волопаса и Гончих псов, и какая древняя легенда связывает эти созвездия. Не спорю, я с удовольствием послушала о Каллисто, превращенной в медведицу, о ее сыне Аркаде, который едва не убил свою мать и был принужден богами навеки охранять ее в небесных чертогах, и о том, что разгневанная богиня хуже дьявола. С детства обожаю предания — не только наши национальные — но ни разу не слышала, чтобы Лаванда ими интересовалась. Она рассказывала мне эту историю сбивчиво и путаясь в именах, но с неподдельным интересом. Было это странно и даже местами жутко. «Где Лаванда Браун, что ты с ней сделала?». На мой вопрос, что она теперь думает о новом преподавателе Прорицаний, Лаванда пожала плечами, после чего ответила: — По-моему, он ничего. В смысле, как учитель. Интересный. Не «душка», не «красавчик» и не «супер». Ничего такого, что позволило бы поставить подруге типичный диагноз «влюбленность». К слову, серьга снова появилась в правом ухе Лаванды спустя два дня. Я заметила это после того, как вернулась со стадиона, где наблюдала за тренировкой нашей сборной. Лаванда не пошла со мной, сославшись на то, что у нее не готова карта созвездий северного полушария по Астрономии. Обычно это Лаванда таскала меня на все тренировки факультетской команды, будучи почитательницей не столько квиддича, сколько Рона. Вратарь из него, к слову, всегда был не ахти, зато Лаванде нравилось, как его рыжие волосы в лучах весеннего/осеннего/зимнего солнца отливают в медь. Поэтому сидеть на трибунах и наблюдать за игрой, не слыша при этом ее восторженных писков и комментариев, казалось чем-то из ряда вон выходящим. Вернувшись в гостиную, я с удивлением обнаружила обе серьги-ромашки в ее ушах и полностью готовую карту созвездий. Мне не составило труда догадаться, как эти два факта могут быть связаны. Тогда я впервые ощутила легкий укол зависти и, наверное, ревности. Сама я никогда не позволила бы себе обратиться за помощью к преподавателю, которого едва знаю. Да и помочь ей с картой мне было вообще не сложно. Впервые за годы нашей дружбы мы едва не разругались. Затем стало происходить то, с чего я начала свое повествование. Лаванда стала меняться. На уроках Фиренце мы продолжали жечь листья шалфея и мальвы, вяза и ветреницы, пытаясь разглядеть в пламени очертания знаков, которые он нам описывал. Большинству из тех, кто поначалу чувствовал себя не в своей тарелке, начали нравиться его уроки, несмотря на то, что должных успехов никто так и не добился. Кентавра это нисколько не удивляло и не расстраивало. Большинство перестало побаиваться его и сторониться, поняв, что разговаривать с преподавателем-кентавром можно точно так же, как и с людьми. Ну, или почти так же. Он был отзывчив для представителя своего племени. И, пожалуй, даже добр. Но чтобы он хоть раз показал особое отношение к кому-либо из нас (кроме, разве что, Гарри Поттера) — ни в коем случае. Лаванду он никак не выделял. Она была для него таким же предметом антуража, как и остальные студенты. Такой же человеческой дочкой. Вернувшись на пост директора школы, профессор Дамблдор позволил профессору Трелони снова преподавать Прорицания, но с одним условием: студентов они с Фиренце «разделят пополам». Мы с Лавандой из уважения к любимому преподавателю выбрали ее уроки. Причем, предложение это поступило от Лаванды. Я лишь поддержала идею, хотя уроки Фиренце мне нравились не меньше, несмотря на то, что толку от нас на этих уроках было ноль. Лаванда довольно часто отлучалась в библиотеку, где подолгу засиживалась. Дошло до того, что Грейнджер стала странно на нее поглядывать, из чего я сделала вывод — она удивлена происходящим не меньше. Правда, волновало это ее далеко не столько, сколько меня. Удел мисс Всезнайки — решать проблемы исключительно государственной важности. Медленно, но верно я приближаюсь к сути. Летом девяносто седьмого года моя семья переехала жить в Калькутту. Там родились мы с сестрой, и там мама с папой надеялись укрыть нас от хаоса, который чернильным пятном расползался по стране, не выходя за ее пределы. Моя семья переехала, а я — нет. Я честно старалась обойтись без слезных уговоров, без истерик вроде «можно мне остаться, ну пожалуйста!», а лишь приводила жестокие, но веские доводы, почему я с ними не поеду. Армия Дамблдора. Мы знали, что приближается война и потому сами готовили противостояние или, как говорил Шеймус, «готовились стать пушечным мясом», уж как получалось. Мне к тому времени исполнилось семнадцать, и я могла решать за себя. И, наконец, Лаванда написала, что едет в школу, несмотря на бурные протесты родителей. Она не просила меня ехать с ней, но я не могла ее бросить. И не хотела. Падма уехала вместе с родителями. Принадлежность к Армии Дамблдора и тот факт, что я остаюсь в школе, на нее никак не повлияли. С Падмой меня часто путали, особенно, когда на нас обеих не было факультетских галстуков. Я смотрела на нее как в зеркало, но Падма всегда была себе на уме. Лаванде никогда не было все равно, кто бы что о ней ни говорил. Просто возвращалась в школу она не из-за меня и не со мной — вот, в чем дело. Надо ли говорить о том, что по прибытии в Хогвартс мы не узнали школу, в которой выросли? Силуэт замка издалека виделся мрачным и отторгающим: местом, к которому не хотелось и на милю приближаться, а приблизившись, возникало желание бежать, не оглядываясь. Но ни один из нас ничего подобного не предпринял. Разумеется, о таких вещах судить не мне… и все же, я понятия не имею до сих пор, чем думал новоявленный директор, когда брал на должность профессора Амикуса Кэрроу. Профессор Снейп никогда не отличался снисходительностью к студентам. Потому, стало быть, разрешил телесные наказания и назначил отъявленного психопата преподавать дисциплину, которая развязала ему руки настолько, насколько это было возможно. Просто так у профессора ничего не происходило. Хотя я все больше склоняюсь к тому, что прямой приказ о нововведениях исходил не от Снейпа. О таких, как Кэрроу, обычно говорят «хлебом не корми». Создавалось впечатление, что других заклятий, кроме «Круцио!» и «Империо!» он просто не знает. Кэрроу, как мог, пользовался шансом показать свою власть. То, что ждало нас уже на первом занятии по Темным искусствам, можно охарактеризовать одним словом. Матерным. Уверена, у каждого внутри что-то надломилось, когда Кэрроу взмахом палочки открыл завесу, заслоняющую учебную мишень для пыток. Лично меня прошиб холодный пот в первую же секунду. Обыкновенно невозмутимый и стойкий, как скала, и крепкий, как буксировочный трос. Теперь Фиренце выглядел так, что, кабы не еле уловимые движения грудной клетки, его можно было бы принять за труп. На лицо спадали влажные, слипшиеся от пота и грязи светлые волосы. Как сейчас помню. — Грязное животное не может быть профессором, Патил! Минус пять очков! Кэрроу с размаху ударил его ногой в живот. Позади меня послышался сдавленный стон, и я почувствовала, как кто-то ухватился за рукав моей мантии. Я обернулась как раз вовремя, чтобы увидеть, как побледнела Лаванда, почувствовать страх и подкатывающую к горлу тошноту. Над этими пытками не смеялись даже те, кому совесть позволяла это делать. Я то и дело смотрела на Лаванду, которой с каждой секундой делалось все хуже. В конце концов она упала в обморок. Ночью за пологом кровати она тихо всхлипывала. Наверняка причиной этому был кентавр, к которому школьным целительницам запретили подходить. Жалость? Скорее всего. Мне вспомнилась еще одна картина: единственный раз, когда Лаванда выкрикнула его имя вслух, он слегка приподнял голову, словно подчиняясь минутному импульсу, и приоткрыл тяжелые веки. Еще более бледная от бессонной ночи, Лаванда заявила, что намерена это прекратить. Естественно аудиенции у Снейпа ей добиться не удалось. Ее к нему просто не пустили. Все попытки отыскать Фиренце в школе были тщетными. Многие пытались. Я не помню, кто сказал о том, что Фиренце еще жив, но это вопрос нескольких дней. Поговаривали, что остаться в Хогвартсе он пожелал сам, прекрасно зная, на что подписывается. Гордость не позволила ему проситься обратно в стадо. Она же не позволила повернуть голову и взглянуть в глаза этой паскуде Кэрроу. Странная у кентавров гордость. На мой молчаливый вопрос Лаванда ответила сбивчиво, без особой сути. Мне тогда вообще показалось, что она разучилась связно говорить. А спустя два дня Фиренце исчез. Целители молчали, как и профессора. Молчали так же скорбно, как смотрели. За исключением Кэрроу, естественно, но кто их стал бы об этом спрашивать? Любой из нас — даже те, кто прежде нет-нет да подтрунивал над Фиренце и его «фанатками» — предпочитал оставаться в неведении, что с ним сделали и где его тело. Профессор Трелони единожды раскладывала карты, но и ее ответ был туманным. Она сказала лишь то, что он не упокоен. И его не найдут. Вид у нее при этом был мрачный. Я сказала Лаванде, что мы можем поговорить, если она захочет. Лаванда только кивнула, с таким же задумчиво-скорбным лицом, как у Сивиллы. Как у всех. Пусть Поттер горланит о том, каким великим человеком был профессор Снейп и какой неоценимый вклад он внес… пусть называет в его честь сыновей. Среди нас найдутся те, кто не простит ему Кэрроу на посту преподавателей и безнаказанных пыток. Когда Лаванда поднялась и молча вышла из зала, не обернувшись и не дослушав полный раскаяния монолог, я поняла — она не простит покойному директору вздувшихся вен под бледной кожей, выбитых зубов, кровавой лужи на полу, глумливых смешков и мук в одиночестве. Боли, с которой все началось. Мы много чего ему не простим. Все вокруг говорят «Битва за Хогвартс изменила, сломала жизнь, разделила ее надвое…». Чушь. Те, кто пережил этот год, пошли трещинами, надломились, но выстояли. Как говорил Аберфорт, сердца бьются, голова работает — значит, еще живы. Лаванда сломалась раньше, и Битва тут не причем. Ее сломать было легче, чем всех остальных. Недавно у них с Доналом родилась Рози. Мерлин, причем здесь Грейнджер? Лаванда с четвертого курса знала — ее дочь будут звать Рози и никак иначе. — И вообще, у них — Роуз. Давай притворимся, что это два разных имени, ладно? Изредка я разрываюсь от желания задать Лаванде кучу вопросов. Например, почему она отказалась от должности в Отделе контроля популяций существ. Категорически отказалась. И так ли это важно теперь, когда уже почти пять лет есть Лаванда О’Нил, ее муж Донал, Рози и дом номер восемь по улице Победителей, рядом с магазином «Дэрвиш и Бэнгз».