Второй фронт

      Эта наша операция почти сразу пошла дерьмово.       Что здесь забыли хаски, никто не знал, но на этой планете их оказалась целая прорва; они лезли вперед как саранча, не обращая внимания на плазму и пули. Диего стоял в первом ряду, и когда у него закончились патроны, твари попросту разорвали его на куски, и это была ни хрена не метафора.       Потом наконец сработала наша изувеченная ЭМИ; пришлось прямо на поле перетягивать питание от вспомогательных батарей. Но разряд получился хорошим, накрыл по области так, что у хасков поджарились все микросхемы.       И чип в мозгах Сталкера.       Мы все знали, что так и случится, и Ригенс оттягивал этот свой приказ до последнего, словно надеясь на какое-то гребаное чудо. Но чудес на войне не бывает, и когда приходится выбирать между одним человеком и пятью, выбор достаточно очевиден. Каждый из наc поступил бы так же.       Перед смертью Сталкер обернулся и почему-то посмотрел на меня, и взгляд у него был какой-то слишком понимающий. Настолько, что когда все закончилось, мне хотелось налакаться какого-нибудь кроганского дерьма, взять в руки «Каин» и отправиться вершить справедливость.       Во имя, мать его, человечества.       В останках нашего челнока пахло горелой проводкой, раскаленным металлом и кровью. Алан, опустившийся на колени рядом с Джесс, периодически отирал ее лицо влажной марлей, и на лице у него застыло отчужденно-отрешенное выражение. Алан был хорошим медиком, но любой медик будет бессилен, если в его распоряжении одна лишь вода.       Джесс вряд ли протянет даже час.       Ригенс молча разливал остатки чая по крышкам, у него единственного еще остался нетронутый термос. Во время боя у него никогда не дрожали руки, но потом это возвращалось: заработанный после контузии тремор. Кажется, поэтому его некогда списали из армии.       Я забрал у него крышку, глотнул. Горячий чай пролился в желудок, но вкуса я так и не почувствовал. Сталкер, кажется, любил «Эрл Грей»…       — Надо будет вернуться, — сказал Ригенс. — Мы так и не добрались до цели.       Я на мгновение подумал, что ослышался.       Поднял голову, встречая его взгляд и с пугающей отчетливостью понял: нет, Ригенс был предельно серьезен.       В другое время я бы не спорил, но из всего отряда в полсотни человек нас осталось четверо. Трое — Джесс уже вряд ли встанет на ноги. Даже двое — потому что Алан все-таки медик, а не солдат.       — Сэр, — осторожно сказал я.       — Надо будет вернуться, — повторил Ригенс. — Протеанский маяк…       Может идти на хрен, чуть было не закончил я.       — Мы ищем не маяк, — вдруг тихо произнес Алан, не оборачиваясь. — Мы ищем то, что хранится под маяком.       Протокол секретности, вспомнил я. Детали операции должны знать только трое, чтобы минимизировать риск диверсии. Мы подставлялись под пули вслепую и стреляли в тех, в кого нам приказывали, и любой из нас, вступая в «Цербер», знал, что его тоже могли в любой момент бросить под поезд.       Но этот поезд назывался человечеством.       Ригенс, дернув плечом, закрутил термос.       — Помнишь выжившего протеанина? — сказал он. — Того, что теперь в команде Шепарда? Единственного выжившего. С ним должны были пробудиться еще около миллиона его солдат.       Я кивнул. Глупая ошибка обернулась для «Цербера» провалом всей операции — протеанин достался Альянсу.       — Если цивилизация владеет технологией, позволяющей им сохранять живых особей тысячелетиями, и если эта цивилизация стоит перед угрозой истребления превосходящими силами противника… создать бункер, как тот, что был найден на Иден Прайм, было бы более чем логичным решением. Но знаешь, что в такой ситуации было бы крайне нелогичным решением, Дик?       Я понял его почти сразу.       Осознание этого было настолько отчетливым, простым и ясным, что я даже вздрогнул — меня словно с головы до ног окатило ледяной волной.       Вот же дерьмо.       — Это не мог быть один-единственный бункер, — хрипло сказал я.       Миллион — ничтожная цифра, когда речь идет о населении планет. Протеане контролировали практически всю известную нам галактику; сколько таких миров они успели заселить? Да, пусть они сражались до последнего, но ни одна власть не станет напрасно бросать своих людей под нож, если остался хотя бы ничтожный шанс спастись.       Тысячелетний стазис был идеальным выходом — в назначенное время в разбросанных по десяткам планет бункерах сработают скрытые таймеры, и те, кого мы привыкли считать мертвецами, восстанут из своих могил.       Это будет раса завоевателей, привыкших к абсолютному подчинению. Раса, обладающая знаниями и технологиями, ведомая единой идеей ненависти и мести за свою погибшую Империю.       Я знал это, потому что я чувствовал бы то же самое.       Но если человечеству придется воевать на два фронта, это будет конец.       — Сколько?.. — пересохшими губами проговорил я.       Сколько — времени? Таких вот бункеров?       — Отряд Беркута зачистил стазис-хранилище в системе Ачерона почти сразу после Иден Прайм, — ровно отозвался Ригенс. — Еще было два в кластере Вояджера. Очень большая база на окраине Артемис Тау, почти три миллиона, они положили в стазис целый город. И у нас осталось очень мало времени, Дик, десант может не успеть до нас добраться.       Выдержать его взгляд было сложно.       Порой мне казалось, что «Цербер» воюет против всего мира. Об этичности наших экспериментов не заговаривал уже даже самый наивный, но это были отдельные проекты, всегда локально, всегда строго регламентированные числа.       Сейчас речь шла о геноциде расы.       — Дик, — спокойно позвал Ригенс, и я понял, что если он сейчас заподозрит меня в несогласии, он выстрелит мне в голову. Очень легко и без малейших колебаний. Просто потому что поезд по имени человечество не должен сойти с рельсов.       — Хорошо, сэр, — сказал я. — Как мы доберемся до маяка?       Алан поднялся с колен, дотошно вытер окровавленные руки остатками марли. Я бросил взгляд на лежавшую без движения Джесс — ее глаза были закрыты, грудь уже не вздымалась.       — ЭМИ выкосила немало хасков, — сказал Алан. — Но у нас больше нет батарей. Когда пойдет новая волна, я отвлеку их на себя, попробую добраться до западного края плато. Думаю, у вас будет минут двадцать.       Ригенс молча кивнул. Поднялся, забросил на плечи рюкзак. У меня был такой же, с взрывчаткой и каким-то ксено-аналогом газа Ви-Экс. До нынешнего момента я считал, что это просто боеприпасы для одной из церберовских баз.       Алан не стал брать свой. Только проверил обойму пистолета и аккуратно заложил за щеку небольшую капсулу. Перехватил мой взгляд, чуть виновато развел руками.       — Не хочу чувствовать, как от меня отрывают куски мяса. Лучше так.       Я качнул головой, поднялся тоже.       — Прощай, Алан.       — До встречи, — с мягкой усмешкой поправил меня медик. Взглянул на Ригенса и по-военному приложил руку к виску.       И мы побежали.       Хаски — и откуда они только выползали? — действительно подобрались уже очень близко к челноку; увидев Алана, они зашипели, как испорченный динамик, и потянулись следом. След они держали очень хорошо, как натренированные гончие, и иллюзий по поводу нашей судьбы я не строил.       Мы с Ригенсом обошли их по кривой дуге с востока и теперь бежали рядом, удерживая перед глазами шпиль маяка.       Я отсчитывал секунды и пытался следить за дыханием.       Сколько еще продержится Алан?       В какой-то момент что-то вынеслось на нас сбоку; я едва успел прикрыть шею, вскрикнул от боли, почувствовав, как клыки распороли плоть. Рядом закричал Ригенс, глухо ухнул выстрел — вцепившаяся в меня тварь отскочила, оскалилась и прыгнула снова. Я рванул здоровой рукой нож, и она налетела на него грудью, задергалась, словно не заметив, потянулась когтями к шее. Следующий выстрел разнес ей череп в кашу из слизи и еще какого-то дерьма, я торопливо отшвырнул хаска прочь, обернулся.       Ригенс сидел на земле, сжимая пистолет, и лицо у него было совершенно белое от боли. Его правая нога была вывернута под каким-то неестественным углом, в разодранной штанине было видно кость и окровавленное мясо.       — Иди, — выдохнул он. — Давай, вход всегда прямо под маяком. Заряда должно хватить…       Я развернулся и побежал.       Хаски всегда приходят на кровь. Проклятье, надо было мне тоже попросить у Алана такую капсулу.       Маяк поднимался впереди огромным темно-серым монолитом, неестественно и жутко выделяясь на фоне местных скал. Где-то под ним находится источник питания — даже если взрыв не пробьет стены бункера, достаточно будет просто отрубить энергию. И если где-то под моими ногами действительно лежит этот некрополис в миллион могил, ему уже никогда не подняться из мертвых.       Где-то позади, выпустив остаток обоймы, страшно закричал Ригенс.       Я упал на колени рядом с подножием маяка, хватая губами воздух, торопливо сдернул с плеч рюкзак. Хаски наверняка уже учуяли новый след, и у меня оставалось совсем мало времени.       Я разложил мины, торопливо активируя подключение к детонатору. Тяжелые круглые пластины оживали одна за другой, перемигивались тускло-красными светодиодами, подтверждая готовность. Черт, если бы мы только смогли наладить связь, «Цербер» прошелся бы здесь орбитальными и сжег все живое и неживое. Так было бы намного надежнее.       Я подключил последнюю, распрямился. И замер.       В нескольких десятках шагов от меня стоял протеанин.       Он все-таки был немного похож на этих тварей, коллекционеров. Может быть, у него даже были такие же стрекозиные крылья, только спрятанные где-нибудь под броней или хитином.       Я стиснул в ладони детонатор.       Рядом лежали мины, готовые в одно мгновение разорваться зарядом в несколько килотонн. Где-то за моей спиной летел к звездам стремительный и прекрасный поезд, называвшийся человечеством.       Протеанин развернул ко мне пустые ладони — неизменный во все времена жест мира.