Invisible

Унеси меня, ветер, На чужую планету. Только не на эту, Где я все потерял, Где я все потерял...

.

***

Странная девочка коротала часы в одиночестве, сидя на торчащих из земли корнях дерева на опушке Запретного леса, словно у себя дома в мягком кресле. Всегда у одного и того же дерева, большей частью, вечером, когда над лесом прохладной поволокой стелился туман. Моросил ли дождь, сыпал ли густыми хлопьями снег или таял под весенним солнцем, превращаясь в липкое месиво – она любила это место. А иногда уходила в лес и исчезала - только успевает мелькнуть прядь кипенно-белых волос. «И как только не боится туда ходить? – думал бессменный наблюдатель. – Через час стемнеет так, что собственных ботинок не увидит. Чудная. Дождаться надо… мало ли, кто пристанет». Больше всего ему нравилось глядеть на неё днём, когда солнечные блики играли в спутанных длинных волосах, и те искрились, как наст на январском снегу, даже глазам больно. То бредёт неспешно вдоль аллейки, ведущей к Главной башне, и затем сворачивает неизвестно куда, еле слышно напевая одной ей понятную мелодию. То с обыкновенным безмятежно-сонным выражением лица протискивается сквозь толпу, наступает невзначай им на ноги, провоцируя шквал возмущений и плевки обидными эпитетами. В такие моменты он до хруста стискивал зубы, сжимал кулаки, его лицо темнело, но он держался, думая про себя: «Дайте только повод, и вы пожалеете. Все до единого». Но повода не было. Она не обижалась и не плакала. Никогда.

Так и буду я мокнуть, стоять под дождём, Под сломанным старым зонтом, Зачем-то ждать тебя. Так и буду я смотреть тебе вслед из дождя. Я буду ждать.

Он наблюдал за нею с тех пор, как увидел на церемонии распределения со Шляпой Годрика на голове. Увидел и влюбился. Правда, первое в его жизни чувство было ознаменовано не бабочками в животе и не сердцем, съехавшим в пятки. В его желудке, перед этим спокойно вместившем в себя порцию размером с завтрак, обед и ужин, стало вдруг неимоверно тесно, что повлекло за собой нарушение тишины в ожидании вердикта Шляпы. Большой зал молчал, смеялся, а странная девочка, обутая в канареечного цвета туфли, сидела на заветном табурете и беседовала с нахлобученной на белокурую голову Шляпой, как со старым другом, не обращая на всеобщую оживлённость никакого внимания. Виновник веселья впервые в жизни почувствовал себя идиотом, хотя до этого к подобным инцидентам относился бесстрастно. Насупившись, он глядел теперь исподлобья в произвольную точку на стене и терпеливо ждал, когда веселье утихнет, и соседи по столу перестанут, наконец, насмешливо-поощрительно хлопать его по плечу. И наконец: «Когтевран!».

А мы спускаем жизнь на тормозах, Мы засыпаем с улыбкой на губах, Мы поменяли наши адреса На Северный и Южный Полюса.

С того самого дня он постоянно искал Луну Лавгуд среди «синих галстуков». Дурное дело не хитрое - из толпы эта чудачка выделялась только так. Он долго не мог признаться себе, что ему уже не первый год до постыдной дрожи в коленях, до паралича сознания нравилась её слегка пружинящая походка. То, как она ест, как сидит. Как небрежным жестом убирает спадающую на лицо непослушную кипенно-белую прядь. И как читает журнал «Придира» вверх ногами. К этой её привычке он отчего-то испытывал особую нежность и молчаливо глотал вспыхивающий в груди гнев, когда кто-то осуждал и высмеивал её причуду. Останавливало то, что никто из них, как бы ни старался, не мог затронуть её чувства. Малейшая реакция – движение брови или подёргивание губ, - и обидчик дорого заплатил бы за слёзы «полоумной» Лавгуд.

Я б других не замечал лиц, Я бы твой боготворил дух, Всех бы синих подарил птиц. Жаль, что нет у вас таких двух…

*** Однажды в голову её тайному поклоннику пришла идея почитать вверх ногами «Основы зельеварения». Прямо на уроке. Мол, чем дракклы не шутят, авось оно понятнее станет. Может, это какой-нибудь особый секрет улавливания сути заумной белиберды, которую пишут в учебниках? Не успел осуществить задуманное, как тут же получил пинок в правое плечо от товарища. - Ты идиот? Ты как читаешь? Переверни. Не успел опомниться, как книгу выхватили из его рук и всучили обратно «так, как положено». Округлые буквы, таблицы и формулы состава зелий на желтоватой пергаментной бумаге встали на свои места. Только успел понять, что вверх ногами они смотрятся куда более… прозаично. «И где только слово такое подцепил – прозаично…» В его мысли снова скользнула Луна Лавгуд, как обычно, без предупреждения, и принесла с собой нежность, которую он в очередной раз запер наглухо, подальше от всех, а от товарищей – в особенности. Никто и никогда не должен узнать о его чувствах. Даже сама Луна. Он так решил.

Все в порядке, Все нормально, Я беру тебя с собой. Я беру тебя с собой, В темный омут с головой.

*** - На сегодняшнем занятии вам предстоит готовить зелье, известное под названием Зелье Невидимости. Его действие… мисс Грейнджер, незачем так усердно тянуть руку. Даже Лонгботтом наверняка сообразил, для чего применяется Зелье Невидимости. Лонгботтом, поведайте своим однокурсникам, каково применение Зелья Невидимости. - Ну... ч-чтобы стать невидимым. - Да неужели. По подземелью прокатился язвительный смешок и тут же затих. - Действие зелья сродни эффекту Дезиллюминационных чар. Оно служит им альтернативой и позволяет объекту стать полностью невидимым на некоторое время. Срок действия зависит от принятой дозы, а доза, в свою очередь, - от веса испытуемого. Список ингредиентов вы видите на доске… да, мисс Грейнджер, прах вампира и крылья лунных мотыльков имеются в шкафу с ингредиентами. Хотя я бы, пожалуй, взглянул на то, как лично вы их будете добывать. Снова угодливый хохот слизеринцев. Гермиона Грейнджер, в свою очередь, покраснела до кончиков ушей. - Ваша задача - приготовить зелье и рассчитать собственную двухчасовую индивидуальную дозу. Формула расчёта приведена на странице триста пятнадцатой. Параграф пятый, «Зелья особого назначения». Время. Декан Слизерина закончил свой монолог, после чего, развернувшись к ученикам спиной, невозмутимо проплыл к преподавательскому столу. Он не видел, как один из сидящих на задних рядах студентов решительно сжал ладонь в кулак.

Все пропало: я не вышел - я вылетел в двери. Мне сказали, что я был подавлен, но я им не верю. Я собой расстоянье от счастья до боли измерил, Напролом пройду столько, сколько успею. Я иду напролом, напролом... Иду напролом, напролом.

***

Промозглый ноябрьский ветер пробирал до костей, и Луне пришлось надеть под мантию вязаный свитер. Это был не простой свитер, а подарок отца на одиннадцатилетие. Отец утверждал, что пряжа для него была соткана из слюны морщерогих кизляков, и потому по вечерам она светится в темноте. Свитер светился отцовской любовью и его согревающей заботой о единственной дочери. Для Луны этого было достаточно. Луна любила этот свитер и радовалась, что пока не выросла из него. И что пока его никто не украл. Раскидистый вяз, под которым она любила сидеть, уже почти лишился пожелтевшей и побуревшей листвы. От его пышной кроны не осталось и четверти. Луна приземлилась на хрустящее рыжее покрывало, перед этим осушив его волшебной палочкой. Под её ногами стелился всё тот же ковёр из опавших листьев. Поправив съехавшую на глаза вязаную шапку, Луна прислушалась. Вокруг никого не было видно, но девочка могла поклясться, что секунду назад слышала совсем близко шаги. Кто-то осторожно подошёл к дереву и остановился по другую его сторону. Луна улавливала ухом его тяжёлую поступь и чувствовала молчаливое присутствие, но не оборачивалась, будучи уверенной в том, что подошедший вовсе не помешает ей отдыхать. Возможно, они смогут обсудить Турнир или побеседовать о чём-то отвлечённом. Например, об осени. Луна любила осень, хоть временами она навевала на неё грусть, ведь именно в это время года девятилетняя Луна навсегда потеряла маму, а в уголках папиных голубых глаз поселились морщинки. Незваный гость не спешил начинать беседу. Его шаги на фоне завывания ветра казались мягкими, словно он боялся потревожить её и нарочно держал дистанцию. Луна решила выждать время, тем самым дав гостю возможность собраться с мыслями. Она теплее закуталась в мантию и шарф, после чего, обхватив колени руками, стала ждать. Подошедший молчал, но не уходил. Затаив дыхание, Луна слушала, как где-то позади он переминается с ноги на ногу. В какой-то момент любопытство Луны взяло верх. Повернувшись, она выглянула из-за ствола. Никого. Порывы ветра заставляли влажную листву ползти по земле, издавая по-змеиному шелестящий звук. Неподалёку то и дело сновали туда-сюда студенты и преподаватели. Луна моргнула. Её внимание привлек бурый вязовый лист, наткнувшийся в воздухе на невидимый барьер. Опустившись ниже, он повис на расстоянии нескольких дюймов от земли. - Я знаю, что ты здесь, – сказала Луна таким доверительным тоном, будто обращалась к кому-то хорошо знакомому. - Я тебя слышу и вижу всех твоих мозгошмыгов. - Кого? Голос невидимки прозвучал глухо и на удивление спокойно. Юноша примерно её возраста, может, чуть старше. Хотя, по звуку шагов можно было предположить, что гость обладал внушительным ростом и весом взрослого мужчины. - Невидимые существа, проникающие в голову и вызывающие размягчение мозга, - как ни в чём не бывало, объяснила Луна. - Они есть у каждого, но видеть их никто не способен. Но, так как ты - невидимка, твоих мозгошмыгов я вижу и могу их посчитать. Шаги раздались совсем рядом. Было слышно, как невидимый гость тяжело плюхнулся по другую сторону дерева и почесал в затылке. - Размягчение мозга, - повторил он и усмехнулся. – Прикалываешься? - Нет, - она пожала плечами и отстранённо улыбнулась. – То, что я вижу твоих мозгошмыгов, доказывает мою правоту. Я, кстати, Луна Лавгуд. Приятно познакомиться, - она протянула руку, но ответного рукопожатия не последовало. - Да, я знаю, - произнёс голос. - Ты с Когтеврана. - Верно. А как мне тебя называть? Незнакомец хотел ответить, но запнулся. Помолчав немного, он, наконец, произнёс: - Вик.

Попробуй прикоснуться ко мне, я рассыплюсь на мелкие капли, Я впитаюсь в тёплый асфальт у твоих ног, Сны исчезнут сами собой, и запаса молчания хватит, Чтобы выдержать натиск привычных тревог.

***

Любимые ботинки Луны похожи на два куска морковного пирога на высоких колодках, создающие совершенно безумный тандем с серьгами-редисками в ушах, серебристо-синим когтевранским шарфом и всякими замысловатыми (на вид даже вполне съедобными) штуковинами, которыми она любила увешивать свою тоненькую белую шею, узкие запястья и иногда - щиколотки. Тонкогубый рот невидимого собеседника трогала улыбка каждый раз, когда он обнаруживал что-нибудь этакое на ней. - Ты эта, как её… вегетарианка, что ли? - Нет, - просто ответила Луна, провожая взглядом пролетающий в небе косяк журавлей. – Я люблю мясной пудинг. Да, тарелку с мясным пудингом это мерлиново создание опустошало за ужином в мгновение ока, после чего вставало с места и танцующим шагом направлялось по коридору к выходу из зала, на ходу успевая обменяться парой фраз с факультетскими призраками. Ей вслед оборачивались, ржали, свистели, улюлюкали, показывали пальцем. А ей хоть бы что. Счастливая. Ему бы малую толику той невесомости и добродушного безразличия, коим она лучилась постоянно. Он же олицетворял собою бомбу замедленного действия, к которой лишний раз лучше не прикасаться.

Ты думаешь, я злой, Себя пугаешь. Я не пьяный - я больной, Ты не понимаешь.

- Это у тебя огурец, что ли? - Он немного похож, - она слегка потянула к себе цепочку, взятую в невидимую ладонь. «Огурец» на верёвочке снова опустился ей на грудь. – Это амулет против нарглов. - Кого? Он не думал, что когда-нибудь окажется вот так близко и сможет разглядеть каждую её черту, каждый волосок на светлых бровях и едва заметное розоватое родимое пятно рядом с правым виском, ближе к скуле. От неё даже пахло как-то по-особенному, вкусно. Не так, как еда или приторный девчачий колдопарфюм, по-другому. Сравнил бы, да не с чем. Он старался запечатлеть в памяти как можно больше деталей, моментов за одну встречу, ведь ему удалось незаметно присвоить очень малое количество Зелья Невидимости. Учитывая его вес, этого хватит на четыре дозы, две из которых он уже истратил в течение недели. Два свидания с Луной, а он в обличии невидимки ещё не поколотил ни одного её обидчика. Пару раз до них долетало что-то вроде «Это же Полоумная Лавгуд!», «Что, Лавгуд, разговариваешь с призраком?», «Дура Лавгуд, ищи свои ботинки!». - Ну всё, кранты, – не выдержал он. Листва зашуршала, потревоженная тяжестью поднимающегося тела. - Постой, - Луна подалась вперёд и наугад схватила ладонью воздух. Не прогадала – уцепилась за мантию. – Они ничего плохого не делают. Просто шутят. Ему очень хотелось выразиться привычным коротким ругательством, но он сдержался. При Луне нельзя. - Они поливают тебя грязью и крадут твои вещи. За такое морду бьют. - Когда-нибудь им надоест, - её голос прозвучал совсем близко. Она говорила так, будто пела ему колыбельную. – Садись. Он невольно подчинился. - А мои вещи всегда возвращают. Мне даже нравится их искать. Как будто со мной играют в прятки, как мама и папа в детстве, - добавила она и улыбнулась, только в полупрозрачных глазах по-прежнему оставалось выражение туманной задумчивости. – Давай говорить о хорошем. Надо больше хорошего, тогда не замечаешь, что вокруг творится нечто плохое. Он глянул вверх. Небо над Запретным лесом почти полностью заволокло грязно-серыми тучами. - Я люблю дождь, - просто сказала Луна в ответ на его мысли. – А ты? - Да я как-то не думал. - Если хочешь, можешь подумать. Я подожду.

Тише. Глубже. Что-то рядом хорошее дышит. Дальше. Выше. Надо больше хорошего, слышишь?

***

Он гордился собой. Это была, наверное, самая грандиозная и хитрая затея в его жизни – стать Невидимкой, чтобы завоевать девушку. Конечно же, с зельем ему помогли, ведь сам он не мастак их варить. Но он сам придумал всё это, и ему даже удалось обхитрить своего умного и влиятельного друга! И теперь он мог с лёгкостью сказать, что ещё никогда не был так счастлив. Ведь на его стороне было большое преимущество – Луна могла лишь слышать его голос и дыхание, протягивать руку и трогать его, но не могла видеть. И, следовательно, не могла его бояться или испытывать отвращение. Хотя, он не был уверен в том, что это неземное существо испугалось бы даже горного тролля или мантикоры. - Иногда я говорю с призраками, - призналась Луна, устремляя взгляд светло-голубых глаз чуть вправо от своего незримого собеседника. - Или сама с собой, когда очень хочется что-нибудь рассказать и никого нет рядом. У тебя очень приятный голос. Ты поёшь? - Я? «Проклятье, как?» - Ну, иногда. Да. Бывает, накатывает. Только когда я один. - Я люблю песни. Мой папа много пел мне, когда умерла мама. Мне было девять. - Моя мама тоже… там. - Это грустно, – она повернула голову и протянула руку, чтобы до него дотронуться. Миниатюрная ладошка нащупала невидимое массивное плечо. – Она всегда с тобой, Вик. Даже сейчас. Он сглотнул. - Да я так-то её не помню. Мне был год. Глаза у Луны огромные, почти прозрачные. И всегда удивлённые. - А твой папа? Он не рассказывал тебе о ней? Какой она была, какой любила цвет, что готовила на завтрак? - Не-а. Он мало со мной говорит. Не под то заточен. - А подо что он заточен? Он отвернулся. Не мог смотреть в эти глаза, пускай и не видящие его смятения, и говорить неправду. А правда ей бы вряд ли понравилась.

Я - человек, закатанный в асфальт, Раздавленный неистовым давлением, Я - мягкая, податливая сталь, Объект с дистанционным управлением. Я - инструмент в трясущихся руках У тех, кто прячет собственные тени. Я - оптимист, но мною движет страх. Я - машинист, напуганный тоннелем.

Удивительно, как легко она ему верила. Должно быть, потеряв мать в девять лет, уже не задумываешься о том, что кто-то где-то сможет тебя предать, соврать, подставить. Он тоже не задумывался. И о том, способен ли сам предать, в частности. Как там принято говорить у идеалистов? Ложь – первый шаг на пути к предательству? Что ж, он сделал уже несколько шагов на выбранной тропе, тенистой и ведущей, похоже, куда-то под откос. Он молча слушал любую маломальскую ерунду, которую рассказывает Луна. Мало что запоминал, но отвечал так, как умел. Нескладно. А когда она пела песню о жёлтом лимонном дереве*, он вначале ловил мелодию и ритм, щёлкая невидимыми толстыми пальцами, а затем – подпевал. Дуэт получился вполне сносным, потому как никто из них не фальшивил. А теперь он должен уйти и вновь стать «тенью», а не «невидимкой». Сколько времени пройдёт, прежде чем он использует предпоследний шанс, предпоследнюю дозу Зелья? Он и сам этого не знал. Он предупредил, что не сможет прийти ни завтра, ни послезавтра, ни после-после. Но будет рядом, обязательно. Напоследок она подсчитала его мозгошмыгов, радуясь, что их становится с каждой минутой всё меньше. Они лопаются, как мыльные пузыри и перестают существовать. Так она сказала. Когда он уходил, по-медвежьи топая и приволакивая ногу, Луна стояла на том же месте и глядела ему вслед, хотя по-прежнему не могла его видеть. Каким-то образом поняв, что он обернулся - по мозгошмыгам, наверное, - она помахала рукой в пустоту. Он мимолётно замечал её в толпе, как и раньше, после чего терял из виду. Но это было уже совсем не то, что раньше. За это время снег успел выпасть не один раз. Никогда до этого у него так сильно не щемило сердце. Ведь теперь Луна была как никогда знакомой… и как никогда далёкой.

Спи спокойно, проснешься с утра - В зеркале будут всё те же глаза. И не бойся, ведь никто никогда Не поймет, кто остался - ты или я.

***

Нежность и злость. Слабость и сила. Эти качества трудно уживались в нём. Временами так и норовили друг друга покалечить. С каждым днём он всё больше готов был начать злиться на Луну за то, что она – именно она – стала причиной болезненного раздвоения его сущности.

Сердце, тише, не выдавай. Мы уходим - они остаются. Если вдруг попаду не в рай, Значит, надо будет вернуться.