Да несчастье помогло

— Контактный вид спорта, как же, — сам себе сказал Белов. Со скамейки запасных, куда он приземлился, весь взмыленный, открывался отличный вид, прямо-таки панорама. Бородинское сражение, разве что не с французами. — Вольная борьба, только почему-то на площадке с кольцами. Кто-то здесь арену перепутал. — Его пальцы судорожно сжались в кулаки, когда в солнечное сплетение Едешко почти элегантно прилетел чужой локоть. Впрочем, локоть — это не страшно, можно пережить. Вот и Едешко пережил, отряхнулся и побежал дальше. Сергей медленно разжал стиснутые зубы. Ещё пару минут осталось перевести дух, а потом, глядишь, тренер снова выпустит, и он успеет забросить три мяча, а то и четыре, и привет, финал. Мысль о финале так отвлекла его, что ненадолго затмила концентрацию, но намётанным глазом Сергей подметил какое-то смутное, подозрительное движение на поле, два взметнувшихся вверх силуэта, потом ещё третий, потом все три на мгновение слились в одну ничего хорошего не обещающую конструкцию и тут же распались, отчасти в самом буквальном смысле. Умом Белов ещё не понял, что произошло, а его ноги уже напружинились, замерли почти в позе низкого старта, и кулаки сжались сильнее прежнего, так сильно, что пальцы почти свело. Саканделидзе выкрикнул что-то очень громкое, очень злое и очень матерное, и этим будто спустил курок, и Сергей оттолкнулся от скамейки, как бегун от колодок, и в один прыжок был уже на поле — наплевать, что запасной, что матч ещё не успели остановить. Хотя его всё равно остановили секунду спустя. Какой уж тут матч. — Эй, Модя. — Сергей наклонился над ним, согнувшись, упершись руками в колени, всё ещё надеясь, что тот вот-вот подскочит, и тоже отряхнётся, и тоже побежит дальше. — Ну, чего растянулся? Модестас не пошевельнулся, он даже не собирался шевелиться, просто лежал, разбросав длинные руки и ноги, и вокруг него постепенно собиралась толпа, она заполонила всё поле и вышла за его пределы, и от неё всё равно не было никакого толку. Сергей присел на корточки; его сердце бешено колотилось, и одновременно он был собран — всё как перед решающим штрафным. Но лучше бы это был штрафной, пусть даже самый важный на свете, пусть решающий судьбы мира. — Модя. — Он протянул руку, осторожно тряхнул за плечо. Голова Модестаса немного отклонилась в сторону, и Белов наконец-то заметил лужицу крови там, где только что было его ухо. Маленькую такую лужицу, больше похожую на большую каплю. — Где врачи? — спросил он всё ещё очень спокойно, но с особенным, закипающим спокойствием, предвестником скорой бури. Те уже проталкивались, Гаранжин рассекал перед ними толпу, как ледокол. — Головой приложился, — сказал Саканделидзе. — Так стукнулся, что я хруст услышал. Лицо Модестаса казалось неживым — маска, а не лицо. Сергею пришлось посторониться, когда притащили носилки. Сначала Сашка все нервы истрепал, теперь этот эстафету перехватил! — Скрутите меня кто-нибудь, — попросил он глухо, совершенно серьёзно, без доли шутки. — Свяжите, да поскорее, а не то… Коркия на всякий случай взял его за руку, Гаранжин посмотрел строго, но строгость очень быстро улетучилась из его взгляда, оставила только сдержанную солидарность и просьбу потерпеть немного, разбить пару стульев вместо пары чьих-то носов. — Думаешь, всё очень серьёзно? — рядом крутился Саша, как-то по-особенному пытался заглянуть в глаза. Всё знал, паршивец. Лучше бы о себе беспокоился. — У него вроде кровь из уха шла. — Видел, — коротко ответил Сергей. Вот спасибо — разрядил обстановку. — Думаешь, получится прорваться? — Подожди немного, тебя и так пустят. — У меня режим. Нужно лечь спать рано, завтра на тренировку. — Сергей говорил, конечно, с сарказмом, но в то же время чистую правду. Если Модестас узнает, что Сергей у его палаты дежурил, а потом до кольца не допрыгнул — сожрёт с потрохами и кости выплюнет. Только ему ничего не достанется — Сергей раньше себя сожрёт. Часа через два под локоть его взял Гаранжин. — В финале блистать не будет, конечно, но оклемается, — сказал он. Сдвинуть Сергея с места было не так-то просто, и Гаранжин намёк понял: — Ты только не буянь, я к нему пробился как официально ответственный за жизнь и здоровье, а вот твой статус пока сомнителен. — Сергей пропустил мимо ушей не менее сомнительный намёк; тренер глазастый — ему положено замечать. — Пошевелился, сказал пару слов на своём литовском, по фонетической структуре слова явно относились к категории непечатных. В глаза посветили — заорал на всю палату. С минуту изображал богатыря, потом отрубился. Поговаривают, что просто заснул. Достаточно подробно? Сергей решил, что и впрямь достаточно. Пока. А после финала будет время — на всё. Так они жили, и Модестас в первую очередь, капитан как-никак. На финальной тренировке Белов всё положенное отработал и отбросал с образцовой точностью, мяч почти даже и не касался кольца; он был зол хорошей, продуктивной злостью, и вид лежащего Модестаса не заслонял от него нужных траекторий. Только пару раз мелькнула перед внутренним взором злосчастная лужица крови, немного смутила, да и пропала. Смутило Сергея кое-что совсем другое, и не на тренировке, а после. — Это что ещё за военно-полевой лагерь для тяжелораненых? — только и смог он спросить, открыв дверь своего номера. Вздохнул и закрыл — чего уж теперь. Модестас с трудом оторвал от подушки свою многострадальную голову, перебинтованную наподобие каски, и уронил обратно. — Ты чего не в больнице? Сбежал? Или ты только в Литву сбегаешь? Тот мрачно посмотрел в ответ, но эффект не удался — глаза косили. — Не сбегал я, — буркнул он наконец. — Знаешь, какие тут больницы дорогие? И так все средства на Сашку потратили, а ему нужнее. Мне просто отлежаться. — Отлежаться ему, — в сердцах сказал Белов. — Да ты на себя посмотри. Еле языком ворочаешь. — Сказали, нужен полный покой и всё такое прочее. И таблетки какие-то. Забыл, какие. — Ещё бы ты не забыл. Имя-то хоть своё помнишь? — Модестас посмотрел ещё мрачнее, как бы говоря: как же тут забудешь, когда каждый норовит исковеркать! Мо-дес-тас, никакой не Модест, запомните уже наконец. Впрочем, Белов всегда называл правильно — поначалу. Может, именно поэтому Модестас и стал относиться к нему по-иному. Как мало, оказывается, ему для счастья надо. Впрочем, сейчас он для Сергея не Модестас вовсе, а просто Модя. — Сюда-то как добрался? — Сергей говорил отрывисто и подчёркнуто деловито, как будто с почтальоном договаривался, и внутренне корил себя за эту сухость, но никак не мог через себя переступить. Кровавая лужица на полу и тоненькая полоска глазных белков, видневшаяся из-под полузакрытых век, не давала ему покоя, мучила и грызла до сих пор, как бы он ни крепился. Казалось бы — вот он, перед тобой, пощупай, убедись, что всё в порядке — но нет. Модестас не ответил, только тихонько застонал и прикрыл глаза ладонью. Белов щёлкнул выключателем, и комната погрузилась в полумрак. — Спасибо, — прошелестел Модестас, каким-то очень слабым, неузнаваемым голосом; услышал бы Сергей этот голос за закрытой дверью — не узнал бы. Что-то забухало в груди, и он остановил буханье усилием воли. — Мне поспать бы. Финал на носу, — брякнул он, сам себя за это ненавидя, но Модестас не обиделся, только медленно, вяло хлопнул ладонью рядом с собой. — Ну так иди… сюда. Сергей качнулся вперёд — в самом деле, чего теперь на пороге стоять. Ноги у него были деревянные, как после десяти тренировок подряд. — Заладил… финал… финал… А я, между прочим, к тебе сбежал. — Сбежал, значит. Удивлён Белов не был — ну кто такого красавца выпустит: лицо заплыло, под глазами фиолетовые мешки. — Я к тебе хочу. Всегда. — Да ты же не в себе, — вдруг понял Сергей. Всё понемногу вставало на свои места. Модю, конечно, иногда заносило в сентиментальность, но уж очень редко, можно сказать, по большим праздникам. Стало быть, ещё один праздник у них настал — называется сотряс. Приложился головой о покрытие — и вуаля, родился большой романтик. Модестас не ответил, только потёрся щекой о подушку. Рука, закрывавшая его лицо, безвольно упала вдоль тела. — Модя? — Белов всё ещё чувствовал эту удушающую неловкость, но она уже давала трещину — никого не было сейчас между ними, полный тет-а-тет, некого бояться, кроме себя самих. — Я всё понимаю… Ложись рядом, я тебе не помешаю. Уже сколько раз… Ну да, много было в их жизнях узких коек. Номера для спортсменов — не хоромы, хорошо бы одному приткнуться, конечности как следует разложить, а уж двум… и ничего, кое-как размещались. Вздохнув, Белов присел рядом — не подумав, плюхнулся с размаху, продавленная кровать закачалась, и Модестас коротко застонал, скривившись. — Извини. — Сергей вытянулся рядом медленно, осторожно, опустился, как пылинка, чтобы ничего даже не шелохнулось. Прилёг — и сразу пожалел об этом. Сейчас снова придётся вставать. — Голова болит? Может, аспирину? Или не поможет? — Модестас едва заметно повернул голову в сторону, и Белов поймал себя на том, что искал на наволочке кровавые капли. — Давай хотя бы компресс принесу? Не дождавшись ответа, он тихонько сполз обратно на пол, намочил в холодной воде полотенце, сложил в четыре раза и приложил ко взмокшему лбу. Невесело усмехнулся. Всё равно что пластырь приклеивать к вскрытой вене. — Послушай-ка. Я рад тебя видеть, но лучше уж тебе возвращаться туда, откуда ушёл. Хочешь, такси вызову? Мне Коркия клялся, что разглядел трещину в покрытии там, где твоя голова приземлилась! Обследовали тебя? — Да, трещина. Не в покрытии, а в черепе, — неохотно признался Модестас. — Но всё равно… ничего такого. Правда. Я сразу к тебе… а ты… режим, режим. Я не могу там… Хотел, чтобы ты помог. Ты же мне говорил, что у меня руки волшебные. Я подумал — может быть, и у тебя тоже. Сергей вздохнул. Не раз и не два Модестас тащил его на себе, фантастически быстро находил нужный шприц и делал укол так легко, будто успел где-то окончить курсы фельдшера. Почему бы ему не сделать ответный шаг, хотя бы один маленький шажок. Он присел на корточки рядом с кроватью — шут с ней, пускай остаётся в чужих владениях — и сдвинул бесполезный компресс, прикоснулся пальцами к заклеенному виску. Ерунда да и только — но Модестас придвинулся ближе, как будто и впрямь почувствовал что-то. Улыбка на лице Сергея боролась с озадаченной гримасой. Он не заметил тогда, кто нанёс Модестасу роковой толчок, но ему определённо стоило сломать шею, а потом похлопать по плечу — спасибо, мол, удружил, открыл новые горизонты. — Я правда рад, что ты здесь. — Белов убрал пальцы, и на их месте вдруг оказались губы — он сам не успел понять, как это случилось. — Просто беспокоюсь, понимаешь? Вдруг что-то случится, а я не успею? Не успею тебе помочь? — Успеешь, — пробормотал Модестас. — То есть, я хотел сказать, ничего не случится. Только никого не зови, пожалуйста. Просто не уходи сейчас. — Куда же я пойду? — удивился Сергей, и улыбка всё-таки просочилась на его лицо. — Не на улице же на скамейке ночевать. Ты только не двигайся. Я на полу постелю рядом. Если что, упадёшь на мягкое. Модь… слышишь меня? — Слышу, конечно. Ты только не кричи так. — Я вполголоса говорю. Не пугай меня, Модь. Я же не засну — следить за тобой буду. Проиграем завтра — сам же откусишь от каждого по куску и проглотишь, а Гаранжин остатки доест. — Не проиграешь ты. Всех сделаешь, — отмахнулся Модестас, как будто они обсуждали какую-то незначительную, не стоящую споров деталь, и неожиданно переплёл пальцы с пальцами Белова — не с первой попытки, неуклюже. Сергей помедлил немного и помог ему сомкнуть слабую хватку, подыграл второй ладонью и соорудил из их пальцев какой-то хитрый, нерасцепимый замок. Он даже не помнил, чтобы они когда-то держались за руки просто так, потому что хотелось. Хотелось, может быть, и не раз, но как-то не выходило — не казалось уместным. Раскис Модя, подумал было Белов. Ударился головой и раскис. И тут же заспорил с собой — почему же сразу раскис, будто что-то плохое? Открытость Модестаса, в конце концов, заражала. Не удержавшись, Сергей снова ткнулся губами куда-то в нагромождение бинтов, потом спустился ниже, к чужим губам — те были холодными; ему показалось, что и руки тоже похолодели. — Скончаешься на мне, выбью на могильном памятнике цитату про тупость и упрямство, — пообещал он, вытаскивая из-под Модестаса одеяло и набрасывая его сверху. — Наклонился и добавил: — Люблю тебя, — и сам себе не поверил, неужели вот так просто взял и сказал? Ничего особенного, в самом деле. Просто Модестас временно поехал крышей и выплеснул всё, что, должно быть, хранил в себе, а Сергей ему подыграл, подхваченный той же волной. Может быть, Модестас вообще ничего не вспомнит наутро — и не такое бывает после шишки на полголовы. — Ты спи спокойно, — сказал тот, язык уже совсем заплетался. — И завтра забрось побольше. Отомсти за меня. Забросишь меньше десяти — обижусь. — Сам спи, — в тон ему отозвался Сергей. И добавил совсем тихо, чтобы Модестас не разобрал: — А я уж как-нибудь. Забрасывая десятый, он вдруг подумал, что странное поведение Модестаса, уже благополучно возвращённого обратно в больницу, могло и не быть лишь следствием сотрясения. Что мог он просто притворяться — не в плохом смысле, просто схватился за шанс побыть немного слабым, откровенным и нуждающимся, один разочек, впрок на множество, множество дней? При мысли об этом слабая, незаметная на первый взгляд дрожь прошла по его рукам, и мяч, покрутившись на ободке, выпал прочь из корзины. Но Сергей, помня о своём обещании, перехватил его снова и протолкнул куда следует. А потом ещё раз, и ещё. Мяч должен знать своё место, а они — своё, и не ждать, пока череп треснет, чтобы встать, наконец, со скамейки запасных.