rise;

ау, где Лили Луна и Альбус Северус близнецы;

      Альбус находит ее на диване в хлам разбитую, с бутылкой в пальцах слабых, с макияжем размазанным и едва не вороним гнездом в волосах светлых: она их мерзким чем-то красит, скользким и вонючим, лишь бы на аристократку похожей быть, старается после пяти не есть, а воды в организме ее едва не больше крови, она и по венам скоро течь найдет, там и до костлявой недалеко.       Альбус рядом садится, голову ее на колени себе кладет аккуратно: сестра брыкается, чертыхается — сленг маггловский у нее явно от Скорпиуса, чья мать цветочный в районе бедном открыла, лишь бы подальше от липких взглядов тех, кто про войну не забыл, кто про бывших Пожирателей или плохо, или очень плохо; Альбус на Лили смотрит и присвистывает: разумом мелочь его явно не в мать пошла, эмоции перегорают подобно спичке, и от нее не остается ничего, тело бренное, без сил, эмоций и желания жить.       Лили на брата глядит взглядом мертвым, и ведь не алкоголь притупил ее, а сердце расколотое, что только и может, как кровь туда-сюда перегонять, оно трепыхается, бедное, о ребра бьется, лучше бы из клетки позолоченной ему наружу не рваться, оцарапалось все, раскрошилось, пользы не принесло никакой, и кричать, и плакать, да и молиться можно начинать, исход один: мое одиночество меня бережет, верно? и чувства надо на корню выжигать, до ожогов на слизистой, до ран колотых на коже бледной.       чувства твои тебя однажды и убьют, а ты смеяться будешь.       Альбус знает: Скорпиус ее не л ю б и т: нет, не так, Скорпиус ее любит, но себя он любит сильнее, с места первого его не собьет никто, ногами как влитой, к постаменту едва не цепями, жилами привязан, вены в шрамах от пальцев тех, кто рвать пытался: упс, проигрыш стопроцентный, лучше в висок выстрели, труп убрать куда удобнее будет; Лили волосы взъерошивает свои, вопросы с языка ее не срываются давно, хватит, они разговоры эти разговорные далеко ни единожды вели, и каждый раз в дураках оставалась именно она.       когда она в него влюбилась, Альбус сразу головой покачал, к себе прижал и сказал, голосом взрослым таким, от которого мурашки по телу, да полное нежелание подчиняться: "он не тот, кем ты его себе представила, Лил, пойми, пожалуйста, он не такой уж и хороший"; и скандал был огромный, до вечных пожеланий в тьму тараканью свалить, криков до алой на костяшках, которыми о зеркало и осколками в спину, чтобы боль не только себе, но и другим, боль любит, чтоб ее чувствовали, она в этом нуждается, а сердце брошенное куда сильнее царапин сколотых скулит.       Альбус уже и не вспомнит, сколько раз Лили спрашивала, лежа на коленях его, что с ней не так, где она прокосячила, чем так плоха, что он кого угодно выбирает, только не ее, хорошую такую и близкую, на все ради него готовую, перед родителями оправдывающую, в школе оценки постоянно исправляющую, да и в команду по квиддичу именно она его протащила, вовремя успев глазки недо-капитану построить, которого сместить за пару месяцев смогли; Альбус на сестру свою смотрит и не знает, как ей, наконец, истину объяснить, через которую каждый должен сам пройти, едва не костями по разлитому бетону, по асфальту плавящемуся.       никто не обязан любить тебя только за то, что ты ему сердце свое на блюдечке преподнес.       Альбус сестру свою любит, Мерлин, любит, но в голову ей вбивать не станет ничего: он так сильно устал в эпицентре ссор находиться, с одной стороны лучшая часть его, та, без которой он себя и представить не может уже, они вместе всегда, с рождения, и даже пафосное "вдвоем против целого мира" для них аксиомой было, она за ним в Слизерин провалилась, на слово Шляпы наплевав, Джеймс только и успевал смеяться над ней, пальцем у виска вертя, а тот Громовещатель, что мать прислала в ночь первую, на факультете до сих пор легендой является; с другой стороны — друг лучший, который ни разу в беде не бросал, тенью всегда ходил, да и Поттеру-старшему, кажется, нравился в тысячу раз сильнее обоих сыновей.       а Лили, на брата глядя взглядом затуманенным, в голове лишь одно вертит, то самое, что добить ее смогло, уничтожило, растоптало: Скорпиус на балконе стоял, из руки бутылку дорогущую не выпуская, от цены ее голова кружиться начинала, а он еще и по краю бродил, едва на поручень не запрыгивал, волосы взъерошены были, он то ли под чем-то, то ли с чем-то, Лили так плевать было, она за него боялась панически, руки тянула и все мечтала к центру оттащить, и ведь не к себе даже, а просто туда, где оступиться нереально, где голова пробитая точно к земле не склонится.       и тогда он сказал, и она умерла: мгновенное попадание без прицеливания, нож наточенный, клинок лавой покрытый, словом уничтожают, девочка, помнишь? а она забыла, в себе растворилась, в чувствах, в эмоциях, в глупостях, позволила чему-то хорошему себя захватить, а хорошего нет, хорошего не бывает, и мечту тебе твою на блюдечке принесут только в виде препарированном, когда от нее останется растерзанное нечто, и не проси ничего, не моли: вселенная — сука еще та, она тебя наизнанку вывернет, не поморщится.       — любовь, которую ты не просил, тебя душит, понимаешь? ты меня д у ш и ш ь.       и прыгнуть с балкона захотелось именно ей, Лили, и бутылку из рук его она без эмоций взяла, глотнула до ожога в трахее, и туда ушла, где тьма спасительная, где колени брата, где между ними ни разговоров, ни улыбок, ни шуток на двоих разделенных; и Скорпиус, конечно, за ней не пошел.       и вовеки веков не пойдет:       и это       н о р м а л ь н о.