Minority (Ученик палача-4)

Дни сменялись ночами, иногда бессонными, жаркими и душными, сотрясающими тело болезненным кашлем — так, что хотелось полусидеть, откинувшись на подушки. Слабость настолько терзала тело, что днем удавалось лишь заснуть в саду, подставляя кожу тёплым солнечным лучам, и в равнодушном угасании разума выглаживать пальцами витиеватую резьбу священных текстов, в изобилии покрывающих колонны и стены дома Якуба. Этот странный человек не приказал уничтожить или замазать красоту своего дома, наоборот, хоть и был христианином, живо интересовался чужими письменами, и мавританская речь звучала здесь чаще, чем шипящий арагонский говор. Лечебные настои и повязки оказывали благотворное действие, и Джованни уже привык к смуглокожим молчаливым слугам, приносящим ему кушанья из рыбы и сушеных фруктов, облачавшим в многослойные штаны с завязками на поясе, похожими на женскую юбку, длинную рубашку с рукавами, спускающуюся ниже колен, и плотный распашной халат с простым узором по всей длинной кромке. Всё это довершалось длинным поясом, обворачиваемым вокруг талии в несколько раз. От ткани, которой здесь покрывали голову, Джованни отказался. За время болезни флорентиец сильно исхудал, но по мере возвращения сил, когда никто не видел, постепенно упражнениями возвращал упругость мышцам и сильно жалел, что не может почувствовать в ладонях тяжесть меча. Ему удалось утащить с кухни сломанную жердь, чтобы приспособить ее вместо оружия, но управляющий домом, длиннобородый старик, привезенный еще отцом Якуба с «большой земли», как-то застал его за этим занятием и отобрал палку, гневно объясняя, что Джованни нельзя пользоваться оружием. Пришлось придумать себе иное — почаще околачиваться на кухне и упражнять себя в мавританском языке, выслушивая простые новости, приносимые с рынка. Удручало еще то, что месть Понче опять придется отложить на неопределённое время: вряд ли проклятый арагонец останется долго на острове — вернётся к себе, не дождавшись корабля, посланного в Марсель, или пошлёт еще один, чтобы разузнать судьбу Джованни. Начался уже второй месяц, как флорентиец гостил в доме Якуба на острове. Здоровье его окрепло, поэтому вопрос, что с ним станется дальше, всё больше тревожил разум. Джованни попробовал обратиться с вопросом к хозяину дома, но тот коротко ответил, что забрать его из Медины может только аль-Мансур. — Тогда мне нужны книги! Я хочу посетить храм! У меня нет в комнате даже распятия! — начал свою отповедь Джованни. — Йохан, — Якуб оставался невозмутимым, сидя за низким, заваленным манускриптами столом в своей рабочей комнате. Его отстранённая манера общения, не поднимая глаз, напомнила флорентийцу де Мезьера, когда тот делал вид, что полностью поглощен государственными делами. — Ты мне объясни, какие книги тебе нужны. Распятие тебе дадут. Что касается твоего выхода за стены дома, то тут у меня чёткий наказ — не выпускать. Тебя недаром привезли в женском платье с занавешенным лицом, значит, аль-Мансур хотел, чтобы ты оставался неузнанным. Ведь так? Ты по своей воле был так одет? Джованни опустил взгляд, уставившись в узор ковра под своими ногами. Якуб был прав: осторожность, которую проявил флорентиец, не стоило сбрасывать со счетов. Неизвестно, что ожидает его в городе, и его, как и Стефана, злые силы могут свести на одной узкой дорожке с Понче. Якуб лишь удивился выбору книги, которую попросил показать ему Джованни: Авиценну в подлиннике. — Муж моей тётки, Раймунд Лулль, очень образованный человек, почитающийся здесь за святого, до самой своей смерти ратовал за то, чтобы слово Христово было донесено до каждого, говорящего на языке мавров, а ты, наоборот, осваиваешь сложение этих букв, чтобы получить иное знание. Так недолго христианину взяться и за чтение Корана! — Что случилось с вашим родственником? — Джованни поёжился как от холода; судя по тону Якуба, смерть эта была нерадостной. — Его забросали камнями в Танжере, когда он вышел проповедовать на площадь. Он был уже стариком, но толпа не пощадила его за возраст. — Красивая мученическая смерть, — пробормотал Джованни. «Ему всё же удалось привлечь к себе внимание!» Имя Раймунда Лулля было ему знакомо лишь косвенно по двум причинам: тот выступал от имени арагонского двора об объединении военных монашествующих орденов и ратовал за введение изучения языка мавров среди монахов. И в обоих случаях потерпел поражение. — Я дам тебе прочесть его книги, — Якуб впервые поднял голову и окинул Джованни внимательным взглядом. — Спасибо, господин, — флорентиец постарался вложить в свой ответ как можно больше благодарности, хотя не без сарказма подумал: «Хотя бы это не даст мне сойти с ума в этих стенах!». Через две седмицы Якуб объявил, что ждёт вскорости одного важного гостя, позволив слугам лишь судачить на кухне, кто это может быть. Джованни же очень надеялся, что гостем окажется аль-Мансур. На всякий случай спросил Якуба, ждёт ли тот мавра, но хозяин лишь покачал головой, погружая флорентийца в уныние: наверно, приезда аль-Мансура еще никто так трепетно не ждал, как он, никто не возводил жарких молитв к Господу о скорейшем прибытии корабля мавра. Однако когда высокая фигура, обернутая в чёрные одежды, возникла на пороге дома, то возрадовала своим появлением не только Джованни, но и Якуба. Тот намеревался сполна уплатить свой долг, поэтому приказал отвести мавра в отдельные покои в дальнем крыле дома и не отказывать в просьбах. Джованни привели туда же, и хотя все вели себя сдержанно, аль-Мансур не мог сдержать ласковой улыбки, увидев перед собой совершенно избавившегося от болезни флорентийца.

***

Один из слуг Якуба неслышно вошел в комнату. У него в руках был серебряный поднос, на котором стоял маленький кувшин, наполненный до краёв маслом. Он уважительно склонился перед мавром и поставил принесенное на пол, а потом, двигаясь спиной назад, покинул их, плотно прикрыв за собой двери. Аль-Мансур положил ладонь на подушку рядом с собой: — Иди ко мне, сядь рядом! Сердце вздрогнуло и зачастило, живот невольно поджался, и Джованни замер на миг, почувствовав, как по спине прошлась щекочущая волна порыва прохладного ветра. Он заставил себя распрямить плечи, развести уголки рта в мягкой приветливой улыбке. Флорентиец не боялся самого мавра, тот был ему приятен, но мысль о том, что, делая сейчас шаг вперед к аль-Мансуру, он теряет самого себя, принимает личину «флорентийской шлюхи», встречающей очередного клиента, — унижала. Под босыми ногами мягко пружинил расшитой ковёр, длинный халат нежно гладил обнаженное тело, уже подготавливая его к тому, чтобы отдаться в крепость чужих объятий. «Пришло время платить, — подумал Джованни, — какую цену назначит мавр?» Он медленно опустился на подушки, поджав под себя ноги, в ожидании действий от аль-Мансура. Перебирая пальцами край ворота, чуть оттянул его вниз и склонил голову, обнажая шею для первых поцелуев, и вновь замер. Руки мавра легли ему на плечи и аль-Мансур притянул флорентийца к себе спиной, зарылся лицом в волосы на затылке, вдыхая аромат кожи, присел сзади на пятки. — Ты пахнешь зверем, моим тигром! Его руки спустились ниже, развязали пояс, потянули подол халата наверх, заставляя Джованни привстать со своего места и опуститься на колени, широко раздвинув ноги. Но одежда так и не была снята, большие мозолистые ладони мавра проникли под нее и прошлись вверх по бёдрам, животу, груди. Аль-Мансур прижал своего любовника к себе, поигрывая пальцами с соском, заставил выпустить вздох, задрожать, откинуть голову назад, двинуть бедрами вперед, позволив другой ладони захватить в плен свой откликнувшийся на ласку член. — Получай своё удовольствие, мой золотой тигр, — зашептал мавр, прервав полупоцелуи-полускольжения губ по затылку у основания шеи: волоски на его бороде щекотали и заставляли Джованни каждый раз поводить плечами. Наконец гладкая прохладная ткань скользнула вниз, обнажая каждый рельеф мышцы и каждый выступ позвонка на похудевшем после болезни теле. Утопив свой разум в удовольствии, флорентиец не сразу осознал, что стоит на четвереньках, с выпяченным членом подобно крепкому колу, а пальцы аль-Мансура раздвигают ему ягодицы. «Ну вот, теперь — масло, пальцы, член, — взгрустнулось Джованни. И тут произошло нечто, что заставило флорентийца вздрогнуть, резко обернуться и прислушаться к себе. Анус малакии, подобно смрадной пасти мантикоры, был местом нечистым и исполненным греха. И кто из смертных решится поцеловать этого тигра [1] в самые уста? Кто способен исследовать языком потаённые места, не убоявшись страшных зубов этой бестии, устроенных в три ряда? Новые ощущения, словно множество острых игл, пронзали тело, и с кончика каждой впрыскивалась капля удовольствия. Джованни застонал, охваченный новыми и необычными ощущениями, опустил голову на согнувшиеся в локтях руки, царапнул пальцами мягкий ворс ковра. Аль-Мансур поймал удивлённый взгляд флорентийца, приподнял голову, продолжая поглаживать пальцами увлажненные, раскрывающиеся перед ним глубины: — Вы, христиане, накладывая на всё печать греха, не позволяете себе получить и малой доли того удовольствия, что способно дать вам тело, созданное Богом! — он провёл рукой по члену флорентийца, размазывая вдоль ствола выступившие соки, и вновь породил языком кипящую волну, будоражащую кровь и вызывающую пот. — Я больше так не могу! — взмолился Джованни и почувствовал, как палец мавра легко скользнул внутрь его тела и уверенно прошелся по месту, где наслаждение было слишком ощутимо. — Вот теперь ты — всецело мой! — прошептал тот слова, едва долетевшие до сознания флорентийца, ускользающего в тёмных чертогах небытия. Обильно политое маслом и растянутое нутро легко впустило в себя наполненный желанием и разбухший от прилившей крови член мавра. Видно, такова была особенность аль-Мансура, медленно и постепенно получать удовольствие, когда горячее тело под ним утрачивает способность к сопротивлению и становится чувствительным к распирающим его изнутри мощным движениям. Получаемое наслаждение завладело разумом, а тесные объятия сильных рук придушили, вводя в полусон и полуявь. Время остановилось, как тогда, год назад, на полосатой шкуре диковинного зверя, полностью подчиняя себе. — Уже скоро! — Аль-Мансур освободил Джованни, давая судорожно вздохнуть, опираясь на разогнутые руки. Тот в ответ только крепче сжал пальцами основание своего члена, чтобы, наконец, дождаться этого момента в их любовном соитии. Мавр над ним победно задышал, выплёскивая из себя семя. Капли пота упали с его лица, он скользнул мокрой грудью по спине флорентийца в последний раз, отстранился, укладываясь рядом на бок. Затем положил руку тому на затылок и с силой повернул голову Джованни к себе, заставляя обратиться взглядом: — Устал? Джованни утвердительно моргнул. — Я помогу тебе с омовением тела. — Ты больше не захочешь ко мне сегодня прикоснуться? Аль-Мансур повёл себя странно для понимания Джованни: скользнул взглядом вниз, будто заставляя раскрыться, отчего флорентиец слегка повернулся на бок. Внимание мавра властной поступью прошлось от ключиц по середине грудины, спустилось к бордовой, натертой о ворс ковра, коже мышц живота, и чуть задержавшись там, запуталось в рыжеватых кольцах волос, обрамляющих лежащий в покое член. — Здесь, — пальцы мавра слегка потёрли складки кожи над головкой, — спрятано знание о тебе. Многие мужчины пытались познать причины твоей манящей и греховной притягательности: целовали и гладили твоё лицо и тело, входили внутрь, но так ты только познавал их суть, не раскрываясь, подобно бутону розы, пряча свой аромат за занавесью листьев и шипов. Ты давал им лишь свою оболочку, одежды кожаные, но не то, из чего создан изнутри. Джованни, словно очарованный, не отводил взгляда от горящего золотого огня отражения души аль-Мансура, постепенно начиная понимать, о чём сейчас думает колдун, а тот продолжил свою речь, стараясь делать ее более простой для разума чужака: — Сегодня ты узнал, каким я могу быть: сильным — подобно льву, терпеливым — подобно муравью, внимательным — подобно горному орлу, нежным — подобно лепестку граната. Но хочу знать всё и о тебе: каким ты можешь быть? Огонь еще тлеет в твоём теле, я хочу дать ему свободу превратиться в бушующее пламя.

***

[1] мантикора — соединение тигра и человека в средневековом бестиарии.