Minority (Ученик палача-4)

От автора: мне стоит обратить внимание читателей на корабли и их типы, которые я описываю (в принципе, что вижу, то и пишу:)). Как вы понимаете, мы можем только судить по рисункам и копать «мусор», который выдаёт гугл, поскольку корабли XIII-начала XIV века изучаются крайне смутно: больше известна венецианская галера, генуэзский и ганзейский торговые корабли. А что там еще в море плавало и строилось на верфях в разных странах можно только догадываться. Поэтому, в общих чертах скажу, чем корабль аль-Мансура отличается от «Святого Януария». У обоих есть «кормовой руль» — два длинных весла, опущенных в воду, которые придают кораблю устойчивость на воде и управляют его манёвренностью. Использование «навесного руля», привычного нам по картинкам галеонов и бригантин, началось постепенно и приобрело массовость только к 50-м годам XIV века. Корабль у аль-Мансура меньше, на корме нет выносной площадки, на самой верхней точке — место для рулевого, человека, который управляет вёслами, соединёнными между собой системой рычагов и канатов. Под его ногами закрытое помещение, выходящее на палубу. Там же стоит маленькая мачта. Большая мачта вынесена ближе к носу корабля. У «Святого Януария» на корме выносная площадка с закрытым помещением-домиком, под ней находится рулевой, управляющий вёслами с помощью рычагов и верёвок. Обе мачты равны по длине: одна в середине судна, а другая ближе к носу у надстройки (выносной площадки) на носу. Человек, управляющий рулём корабля, обычно сидел на специально оборудованном месте, похожем на широкое кресло, и в двух руках у него были две палки (или верёвки), вставленные в определённую систему рычагов, крепящихся к вёслам. С помощью них он управлял и углом, под которым стояли лопасти, и степенью погруженности рулевых вёсел в воду. То есть движущая сила корабля — ветер в парусах или работа гребцов на бортовых вёслах, а направление и курс задаёт человек, управляющий рулём, «рулевой» или «кормчий».

***

«Значит, мне не приснилось», — с некоторой долей торжества отметил про себя Джованни. Обернулся, чтобы вновь задержать свой взгляд на губах Халила, теперь отмеченных слабой улыбкой. Флорентиец не смог считать эмоции восточного раба по густому кружеву ресниц, пока тот внезапно не поднял на него свой взгляд. Внутренности свернулись в тугой узел и кровь забурлила в венах. Еще мгновение, и Халил вновь рассматривал кисть своей левой руки, остановившую движение на середине пути по спине Джованни, между нижними рёбрами и талией. «Проклятие!» Плечи захватил прохладный утренний ветерок, заставивший поёжиться от холода. Пылая изнутри, флорентиец и не заметил, что немного подмёрз снаружи, и кожа на предплечьях уже покрылась пупырышками: — Ты закончил? Покажи, как выглядит, — Али, повинуясь приказу, сунул ему под нос ступку. — Хорошо, передай Халилу, — Джованни достал из лекарской сумки деревянную лопаточку и, не оборачиваясь, протянул через плечо назад. — Али, тебе всё же следует ответить: ты будешь слушаться меня и относиться с уважением? Твой хозяин — аль-Мансур, я — нет. Но аль-Мансур приказал тебе следовать за мной, как младший брат за старшим. А мне приказал заботиться о тебе, как о своём младшем брате. Ночью ты вовремя дал мне лекарство, ты молодец! Проявляй такую же чуткость к своим спутникам. Вспомни, как мы уже вместе путешествовали, и у каждого были свои обязанности. Не было такого, чтобы ты праздно камни в море кидал, а другие ветки для костра собирали. — Я всё понял, — согласился мальчик, и всё же посмотрел на флорентийца с озорным прищуром, — только вот и тебе, господин, нужно учесть: мне всё интересно и тяжело уйти от искушения. Меня аль-Мансур редко в города одного отпускал, боялся, что украдут. — Правильно, что боялся, ты уже в возраст вошел, — внезапно строгим голосом проговорил Халил, размазывающий снадобье по ранам, медленно и осторожно, будто растягивал время. Его тёплая ладонь теперь переместилась на живот Джованни, заставив непроизвольно его поджать, и теперь поглаживала выпуклые мышцы. «О стирке плаща теперь можно не волноваться. У нас взаимное согласие!» — с радостью подумал флорентиец и попытался защитить весь христианский мир в своем лице: — В моих землях детей не крадут. Ради таких целей. Смертный грех. Но продают, их же отцы, — добавил он, немного подумав. — Так чего же мне тогда бояться? — удивлённо воскликнул Али. — Злых людей. Тех, кто потерял надежду вернуть Иерусалим и Гроб Господень. В них нет мужества взяться за оружие и сражаться с сильными мужчинами, но хватает наглости обижать женщин и детей, кто не может себя защитить. Скромных, миролюбивых или тех, кто отличается от них по вере. Minority. Его всегда можно найти в едином большинстве, объявить врагом и уничтожить. А после — изыскать новое. — Зачем? — спросил уже Халил. Для Али такое объяснение показалось слишком сложным и он сразу потерял интерес к разговору, принявшись рассматривать камешки, вытащенные из-за пазухи. — Повязку закрепить? — Нет, снадобье прилипло к коже и будет лечить. Помоги мне надеть камизу, — откликнулся Джованни. Тёплые руки вновь огладили его застывшие плечи, расправляя рукава, и заботливо завернули в плащ. — И все же объясни мне, — Халил плавно перетёк на ложе, подперев щёку рукой, и сплёл пальцы свободной руки с пальцами Джованни. Он продолжил свою игру: храня молчание в движениях тела, завораживал полуулыбкой и пронзал сладким ядом своих стрел, выпускаемых при каждом взмахе ресниц. — Зачем вы ищете себе врагов? — Что сделаешь ты, если в твоём прекрасном белорунном стаде заведётся чёрная овца? Ты знаешь, что лечить её от черноты бесполезно. Ты ее зарежешь. Потом тебе покажется, что шерсть у некоторых овец недостаточно белая, густая или шелковистая. Причину найти несложно, когда хочешь видеть перед собой идеальную красоту, радующую твой взор, и только ей служить. Овцы, которых ты зарезал, и есть minority. Понимаешь меня? — Джованни наклонился над своим восточным спутником, услаждая свой взор смуглой и чуть алеющей кожей щек, на которой появились признаки растущей бороды, и перешел на шепот. — Каждый из нас — minority, меньшинство, которое по-своему портит божье стадо. И живы мы пока лишь потому, что настолько ничтожны, что теряемся посреди большинства. Мы имеем власть над людьми, но неявную, и поэтому не так легко нас найти, хотя и ходим постоянно по тонкому волосу, который в любой момент может оборваться. Хотелось рассказать больше: и о том, как много лет назад в далёкой Кордобе отряд рыцарей убил многих людей в квартале только за смуглый цвет кожи, тёмные глаза и волосы. И о мёртвом городе близ Магелона, из которого изгнали иудеев, поскольку они иноверцы. И о смиренных братьях-монахах, которые всего лишь хотели соблюдать абсолютную бедность, но их заставили покаяться в заблуждениях, самых стойких объявили еретиками и сожгли на костре. Однако прошлая жизнь Джованни Мональдески и его опыт должны были остаться тайной для всех. Послышался шум, пассажиры начали выползать из трюма на свежий воздух, разбредаясь и заполняя палубу голосами. Корабль уже не так сильно раскачивало на волнах, к парусам добавился труд гребцов. Джованни вынул ладонь из волнительного плена и приложил палец к губам: — Все разговоры заканчиваем. Утром здесь греют воду, чтобы распарить зёрна для каши. Я пойду принесу, дайте мне котелок и кружку. Ближе к носу корабля на кирпичи установили железную печь с решеткой сверху, со всеми предосторожностями, чтобы ни одна искра не могла вырваться. В большом котле кипятили воду, а затем черпаком распределяли всем желающим. Путники поели горячей каши, приправленной маслом и солью, а Джованни для себя запарил укрепляющий травяной сбор с парой капель обезболивающей настойки и уснул, не отпуская от себя грёзы до самого вечера. Его встретил обеспокоенный взгляд Халила, видно, совершившего уже не одну попытку разбудить: — Синьор, я не знаю, как в ваших землях, но в наших бы сказали: мы движемся навстречу буре. Джованни поднялся с места, опираясь на плечо восточного раба и, покачиваясь на ослабленных ногах, позволил подвести себя к борту. Непонимающе уставился на розовато-серые облака, скопившиеся на горизонте. Светило предвечернее солнце, несильные порывы ветра раздували паруса, а море было спокойным и пенилось лишь у борта «Святого Януария». Флорентиец покачал головой: — Мне чужда морская стихия, ничего в ней не смыслю. Аль-Мансур поэтому и отправил тебя. Если считаешь, что можем попасть в шторм, то я тебе верю. Но что нужно от меня? Могу лишь помолиться, чтобы нас обошло стороной это несчастье, — внешне Джованни постарался оставаться спокойным, но сердце дрогнуло от страха: он уже знал, что такое буря, когда ледяные волны врываются и скользят по палубе, безвозвратно, широким языком слизывая с неё зазевавшихся жертв, трещат и рвутся паруса, а корабль дрожит и стонет в предсмертном крике. — Нужно убрать наши вещи и хорошо их закрепить, самим — привязаться к мачте, — ответил Халил. — Мы встретим её на рассвете. Ночь прошла в беспокойстве. Каждая волна, с силой бьющая в борт, заставляла распахивать глаза, прогоняя сон, и слепо вглядываться в царящую кругом ночную тьму. Капитан «Святого Януария» волновался за судьбу корабля: убрал большую часть парусов, перекрикивался с моряком, забравшимся высоко на мачту, выставлял лампаду на длинном шесте, чтобы посмотреть на высоту волн. Судя по доносившимся снизу гулким голосам, остальные пассажиры тоже не спали, а молились и пели гимны. Им вторило беспокойное блеяние коз. В один момент, разбуженные очередным ударом сильной волны, Джованни с Халилом соприкоснулись губами и не нашли в себе сил отлепиться, пока не перестало хватать воздуха в лёгких. Грозящая опасность только распаляла чувства, но оба не посмели зайти дальше познания ласк, сокрытых занавесями одежд. С другой стороны к Джованни прижимался Али, обнимая за руку и не выпуская, даже когда погружался в сон. Сидеть вместе, привалившись друг к другу телами, было тепло и нестрашно. Серый рассвет встретил пронизывающим холодным ветром. «Святого Януария» сильно раскачивало между высоких волн, обдавая брызгами и пеной, с шипением растекавшейся по дощатой палубе. Некоторые волны захлёстывали за борт, капитан ругался, а его помощники занимались вычерпыванием воды из трюма. Джованни поймал на себе обеспокоенный взгляд Халила: — Буря усиливается! — прошептал тот опухшими от колючих поцелуев губами. Джованни выглядел не краше, сочетая следы ночной страсти с бледнеющими синяками на светлой коже шеи. Восточный раб прикрыл глаза, чуть наклонил голову, будто вслушиваясь в пение ветра. — Это опасно? — Рулевой здесь хороший. А мне не мешало бы омыть тело и почистить свой плащ, — он весело улыбнулся и опустил голову, смутившись сказанной откровенности. — Я отведу вас в баню, когда прибудем, — пообещал Джованни после некоторого молчания. — Хаммам? — Нет, не как у вас, — флорентиец не знал, какое слово подобрать. — Проще… Он уже хотел расписать все прелести купания в большой бочке, как «Святого Януария» будто втянуло в столб ветра, дождя и высоких захлёстывающих волн. Джованни показалось, что его целиком окунули в ту самую бочку и долго не хотели отпускать. Груз корабля, закреплённый сетями, пришел в движение, скользя по палубе и угрожая придавить. Проморгавшись от капель солёной воды, застилавшей глаза, флорентиец увидел, как моряки застыли на своих местах, вцепившись в канаты, никто из них уже не пытался выгребать воду из трюма. Он притиснул к себе Али, мальчик уткнулся ему в плечо и бормотал молитвы. С другой стороны Халил до боли сжимал ладонь, но сидел, отвернувшись, устремив взгляд на место рулевого. Следующая огромная волна подхватила и закружила корабль. Крепежи на сетях лопнули, и наваленные в кучу тяжелые мешки с набрякшим от влаги зерном, подгоняемые пеной, въехали под навес. Судно тут же потеряло управление, разворачиваясь на месте и накрениваясь. Снизу донеслись громкие проклятия гребцов, пытающихся вёслами хоть как-то придать устойчивость. — Стой! Нет! — успел крикнуть Джованни, заметив, что Халил отвязал себя от мачты. Следующая волна залила его лицо почти до бровей, а затем погналась за восточным рабом, но он легко подпрыгнул, хватаясь за канат, идущий от мачты к навесу, и пропустил волну под собой, а потом с той же прытью бросился за ней вдогонку, пропадая из вида в тенях занавеси дождя. Прошло несколько долгих мгновений ожидания, которые флорентиец отмеривал лишь гулкими и частыми ударами своего сердца. «Господи, помилуй! Господи, помилуй!» — шептали губы, а соль, как сухой песок, резала слезившиеся глаза. Корабль дрогнул, черпанул бортом воду, и затем внезапно выровнялся. Из темноты выступил Халил, будто распятый: с разведёнными в стороны руками, на которых были намотаны толстые верёвки. Джованни очнулся от морока, понял, что тот ему кричит и, напрягши лёгкие, чтобы услышали внизу, сам заорал: — Гребите! Его услышали. Корабль чуть развернулся, а затем медленно поплыл вперёд, наращивая скорость. Джованни показалось это чудом: Халил умел говорить с морем, умел его слышать, умел укрощать. И сейчас стоял, широко и устойчиво расставив полусогнутые в коленях ноги, напрягая мышцы тела, и сливался в единую неразрывную цепь между двумя тяжелыми вёслами. Глаза его были устремлены вперёд, а на лице играла удовлетворённая улыбка — он вёл корабль посереди моря, будто оседлав огромную волну, быстро тащившую прочь от бури только ведомым ему путём. Облако тумана, неясный свет, и дождь мгновенно прекратился. Ветер стих, и волны стали меньше. Позади Халила заворочался очухавшийся рулевой «Святого Януария», с проклятиями отбрасывая от себя мешки, и сразу кинулся помогать: освободил рычаги от постороннего груза и густой каши, в которую превратилось зерно, вывалившееся из треснутого по шву мешка, затем размотал верёвку на одной руке Халила и приладил к нужному месту у рычага. Дальше оба кормчих действовали уже слаженно, закрепляя и привязывая, не забывая при этом следить за движением корабля. Очнувшиеся от страха моряки забегали, подбадриваемые ругательствами капитана, прокладывавшего себе дорогу к корме сквозь потрёпанные и рассыпанные товары. Ветер уже не метался над морем, а успокоился, принимая на веру торжество человека над стихией. «Святой Януарий» раскрыл часть парусов и устремился к высвеченному солнцем месту, хорошо видимому на горизонте. Халил вернулся, спокойный и отрешенный от царившей вокруг суеты, помог своим спутникам развязать удерживающие их у мачты путы. — Ты как? — участливо спросил Джованни, но восточный раб лишь несколько раз кивнул, сел на прежнее место и прикрыл глаза. — Дай ему отдохнуть, — Али присел на корточки напротив и участливо погладил Халила по щеке. Тот глубоко вздохнул, но глаза не приоткрыл. Джованни помог морякам закрепить грузы и восстановил привычную обстановку вокруг их загороженного от всех ветров уединённого места на палубе. Сундук оказался в целости, и флорентиец надеялся, что вода не успела проникнуть внутрь сквозь толщу кожи. Солнце утопило их в жарких объятиях, и наверху не осталось и места, где бы не сушилась чья-либо камиза. Все пережившие бурю бесстыдно обнажались до брэ, зная, что если не высушить одежду сейчас, то с наступлением прохлады ночи можно здорово настрадаться. Али не пришлось упрашивать: он не только разделся сам и развесил сушиться плащи, но и ухитрился стащить с Халила верхний халат, оставив того смотреть сны в одной лишь камизе. — Я мазь принёс, пригодится! — перед Джованни стоял кормчий и протягивал глиняный горшочек. — Какую мазь? — непонимающе уставился на него флорентиец. — Вроде лечить пока некого! Кормчий усмехнулся и кивнул в сторону Халила: — Ты ему рубаху задери и всё поймёшь. Мокрые канаты руками крутить и вёсла держать — это тебе не шутка. Вроде заматываешь себе руки, а оно всё равно где-нибудь да кожу подерёт! Будто в цепях держали. Джованни замер на месте, продолжая сжимать в руках дар рулевого. Тот давно отошел, вернувшись на своё место, а флорентиец никак не мог привести мысли в порядок. «Может быть, Халила никто и не неволил? Запястья он себе стёр, когда корабль аль-Ашрафа из шторма выводил. А я — жалостливый. Надумал себе невесть что, а меня в этом предположении поддержали. Нет. Аль-Мансур его точно трахнул, в этом сомнений нет! Зачем себя сдерживать, раз уж случай представился? Если же Халил здесь по доброй воле, то…» — Джованни, раздумывая, почесал затылок. «Пользуйся!» — сверкнул в его сознании заговорщицкой улыбкой аль-Мансур.