Идеальный мир

Генри всю свою жизнь — уже после Дурслей, забытых, как страшный сон — полагал, что нет ничего идеального. Вообще и совсем, как бы ни хотелось верить в обратное. То, что кажется непогрешимым идеалом, со временем становится… обыденным и не стоящим и выеденного яйца. Есть что-то прекрасное в своей незаконченности, в своём проявлении — как магия Хроме, к примеру. Маленькая, хрупкая, как цветок камелии или нежнейший зелёный чай. Генри искренне восхищался её магией — такой же нежной и хрупкой, изящной, как тончайшее кружево. Именно она, Хроме, обучила его простейшим чарам и Чарам с большой буквы. Именно она кропотливо и доходчиво, в своей мягкой и простой манере объясняла действия и взмахи палочкой, а потом и просто пальцами и руками, показывала направления и потоки. И пусть у неё был другой вектор — что делает светлейшее создание в сосредоточении первозданной Тьмы? — Хроме обучала его, с робкой улыбкой радуясь его маленьким победам. И именно Хроме он нежно и горячо любил — как наставницу, как прекрасную волшебницу, как девушку, которой нельзя не восхищаться. В чём-то Генри даже понимал Хаято, бросающего на Докуро тоскливые взгляды украдкой. И тем не менее Хроме не была идеальной, как ни старался доказать обратного сам Генри. Хроме робко улыбалась и беспрекословно подчинялась воле хозяина. Нет, Хозяина. Мукуро был для неё божеством, магией, самим воздухом, которым она дышала и не могла надышаться. Для неё весь мир заключался в Рокудо Мукуро, Повелителе и Хозяине. Его интересы она ставила превыше своих, защищала до последнего вдоха и яростно отстаивала его честь перед тем же Хаято, смотрящим на неё побитой псиной. Первый пример идеальной преданности, завязанной неизвестно на чём. Генри искренне не понимал, как можно отдавать себя без остатка кому-либо. Отец безучастно глядел куда-то в сторону и с болью улыбался, голос его в такие моменты делался хриплым, с каким-то надрывом: — Однажды узнаешь. Генри кивал, послушно принимал очередную отсрочку ввиду возраста и зарывался с головой в другие темы. Например, в некромантию. Дар своих предков, который отец не стал перекрывать своим родом, хотя мог. — Мне незачем лишать ребёнка дарования Магии. Такова жизнь, малыш. Однажды всем нам придётся дорого заплатить за свои деяния, за дары, которые послала нам Судьба, — Тсунаёши печально улыбался и снова смотрел куда-то в сторону, будто бы видел того, кого сам Генри увидеть не мог. — Неси свой дар с гордостью, не прогибайся под обстоятельства, будь выше чужого мнения. И с честью заплати свою цену. Это разжигало интерес, вместе с тем — страх. Неужели отец, непоколебимая скала, жаркий огонь, сошёл с ума, как и его отец, Бермуда фон Вихтенштайн? Такова его плата за дар? В мире не было ничего идеального. Ни в самих людях, ни в их взаимоотношениях, ни в эмоциях, ни в самом мире. Генри из ниши наблюдает за тем, как Гокудера в очередной раз встряхивает Такеши за грудки, несколько раз вбивает спиной в стену и, прорычав что-то злобное, едкое, уходит прочь. Полы его тёмной мантии развиваются чернильными крыльями, а волосы едва ли не встают дыбом. От яда его слов плавится сам воздух, это пострашнее отравы Скорпиона, разрушительнее самой сильной бомбарды. Ямамото печально улыбается, глядит ему вслед — точно сам Хаято на Хроме — и тихо смеётся. В смехе этом, не наигранном, не беспечно-весёлом, лишь тоска и щемящая, разъедающая всё нутро боль. Искренняя любовь во взгляде и нежность в коротких улыбках, встречающих лишь стену из ненависти и бессильной злости. Хаято с Такеши ругаются, точно кошка с собакой (какое точно описание для двух оборотней, чьи звери — нунду и дикий волк), и не могут прийти к равновесию. В их отношениях — буря чувств и эмоций, их отношения — неравный бой — деревянный меч против ветряной мельницы. И ни капли лжи, ни капли притворства: Хаято искренне ненавидит, Такеши искренне любит. Вместе с тем нет ни капли идеальности в этом, пусть искренность бьёт ключом. Не такие должны быть отношения, Генри знает, по примеру той же Хроме — она искренне предана Мукуро и искренне любит его. И любви этой сам Генри не может дать определения — ни влюблённость, ни пожар, ни эйфория, ни тлеющая привязанность. Что-то странное, смесь всего и сразу, вместе с тем — ничего подобного. Что-то противоестественное, как сам Тсунаёши и все его ученики и дети. Генри был гением в чём-то. Например, он прекрасно умел слушать и наблюдать, выжидать чего-то. Да хоть тех же отцовских «однажды поймёшь». Это въелось в подкорку серной кислотой, прикипело к языку, проросло между рёбер и мешает дышать и двигаться. Хибари он видел редко, за всю свою жизнь в Ловушке — не больше двадцати раз. Мало кто видел мрачного высокого парня, от взгляда которого поджилки трясутся, а пульс грохочет от волнения и дикого страха. От Мукуро мальчишка узнал, что Кёя — вампир. Старый, старейший из всех детей ночи. Древний, как сам мир, как отец, как сам Мукуро. — Хорошо сохранились, — ошарашенно шепнул Генри, оглядывая наставника с ног до головы. Тот оскалился — без ехидства, скорее, с горечью — и чуть подался вперёд. В его гетерохромных глазах полыхнули вспышки опасного пламени. В голосе, между тем, не было и доли удовлетворённости, наверное, только мрачная решимость и сдерживаемый порыв разнести всё в клочья ради Наставника и Отца. — Почту за комплимент, малёк. Идеальности не было даже в Хибари. Строгий, мрачный, молчаливый — само воплощение Мрака, пришедшее за душой и телом. От взгляда льдинисто-голубых глаз хотелось на стену лезть, от одного только короткого взгляда. Пронзительного, как тысячи игл, и вместе с тем не несущего и толики того, что тёплым огнём мерно горит внутри вампира. Любовь и привязанность, преданность и покорность, честность и гордость, не перерастающая в горделивость. Холодность, отчуждённость и полная неадаптированность к обществу тех же себе подобных. Кёя безвылазно сидит в особняке, занимается неизвестно чем, иногда летает по поручениям отца. Ни с кем не общается, редко появляется на людях. Несокрушимая скала, не желающая плясать под дудку Судьбы, охваченная страхом предать и причинить боль. Мукуро едко, но удивительно деликатно прошёлся по теме того, что Хибари не желает искать себе пару, чтобы оставаться с Отцом как можно дольше, разделить вечность с ним одним, наплевав на продолжение собственного рода. — Погибнет Отец — погибнет мышонок, всё просто, малёк, — Рокудо пожимает плечами, улыбается едко, но с проржавевшей кровью на языке печалью. Смотрит пристально, внимательно, с горечью в голосе произносит: — Такова иерархия вампиров. — Но… отец ведь не вампир, — Генри хмурится. Мукуро тонко улыбается. — Он его Отец. Это… куда глубже, куда… важнее, малёк. Мне иногда, знаешь, кажется, что Отец — его пара. Потому, — Мукуро безразлично пожимает плечами, холодно смотрит, но едко улыбается. Смеётся и над самим собой в том числе, — все мы однажды последуем за ним. В словах — непогрешимость, полная решимость идти до конца. Генри был умным мальчиком и умел читать между строк. Отец был для них если не всем, то самым-самым главным, тем, чего ради следует жить. Сам он не знал, что делал бы, если бы вдруг отец… ушёл за Грань. Сам Генри тоже не был идеальным и никогда себя таковым не считал. — Хе-ге-е-ей! Есть кто живой?! Сасагава Реохей появлялся редко, иногда забегал просто на пару минут, поздороваться с Такеши, поцапаться с Хаято, показаться наставнику — жив, здоров, как обычно — и умотать на край света за недостижимой мечтой. Реохей горел, пылал, сгорал в своём стремлении, но продолжал улыбаться, рассказывать про свои похождения, нахваливать кулинарные изыски Бьянки — которая, к слову, редко бралась за сковородки и кастрюли, отходя от пробирок и котлов — и расписывать прелести молодой жены, которая с одного удара уложила того на задницу в дорожную пыль. Он был энергичным, подвижным, ярким пожаром, приносящим не пепел, а свет. Невозможный человек, не умеющий сдерживаться и сидеть на месте. Медик, не дуэлянт — боец, рвущийся на передовую. Прекрасное тело магического существа, расписанное иероглифами старых и новых шрамов. Не прекрасная вейла — строптивая виверна. Хаято плевался ядом похлеще змей, которых терпеть не мог. Детская травма, крыша набекрень или что-то другое, Генри просто наблюдал. Подпускал к себе Хаято мало кого, наставника даже со скрипом поначалу, Бьянки, Шамала, пару раз приводившего Велено под локоть в Ловушку и тут же исчезавшего поскорее и подальше. Бьянки щедро делилась историями про похождения своего почти-отца и про недоверчивого брата, отталкивающего всех и сразу только из-за того, что не мог доверять в принципе. Мрачный, отталкивающий, ядовитый, как вершина творения отравительницы Велено. Угрюмый и необщительный, предпочитающий кулаки или едкие фразочки, чующий, но не видящий. Генри с ним общался мало, каким-то чудом пробившись в список доверенных лиц, наверное, каждого в особняке. Фран был почти привидением, появлялся так же редко, как Хибари, наверное. Или чуть чаще. Молчаливый настолько, что Генри грешным делом думал — немой. Отстранённый, невнимательный, мальчик-себе-на-уме. Странный, смотрящий расфокусированным взглядом насквозь и в упор. Отец никогда не говорил о нём ничего, кроме имени и специализации — некромант-без-ворона, редкое явление, когда единение с чужой душой не нужно. Когда создание спутника только навредит. Такие появляются крайне редко, но бывают. Магия во Фране холодная, ледяная, как сам Стикс, мёртвая насквозь — темнее, наверное, даже отцовской. Чернее чёрного, холоднее холодного, мертвее мёртвого, пусть это и невозможно. И только отец понимает Франческо. И иногда Мукуро. О своём наставнике Генрих мог бы многое рассказать. О том, насколько далёк был Мукуро от понятия «идеальность». Кривой оскал, а не улыбка, пронзительный насмешливый взгляд и едкое «малёк». Открытое пренебрежение, кровожадность и неиссякаемый поток сарказма и едкой желчи. Некромант, знаток иллюзий и проклятий, малефик, не ведающий, что такое пощада, ритуалист, наследник какого-то древнего рода, говорящего со змеями — как сам Генри — и чернейший маг, пропитавшийся кровью настолько, что даже глаз его окрасился в этот цвет. — Я душу всего ради продал, малёк. Поверь, Отец на это закрыл глаза только потому, что знал — запрещать бесполезно. Так какая разница, если все мы когда-нибудь сдохнем? Моё небо давно захлебнулось кровью. Говорил он, конечно, метафорами, но иронию в этом Генри всё же уловил. Небесно-синий глаз обратился кроваво-красным. Идеальности не было нигде. Ни в мире, ни в людях, ни в нём самом. Генри перебирает пальцами, практикуется в призыве мелких умертвий и улыбается Джаггеру, прилетевшему поздороваться. Виндиче были неотъемлемой частью его жизни, его няньки в чём-то, помощники сбежать из-под надзора в дальние уголки мрачного сада, поросшего мёртвыми деревьями и надгробиями без имён. Однажды он увидел там отца, на коленях стоящего перед двумя старыми тёмными плитами, только чудом и магией не развалившимися от времени. Тсунаёши не плакал, не шептал в лихорадке имена или даты, а просто смотрел. С болью, с тоской и необыкновенной нежностью. Не смел касаться, только теребил пустышку на груди и растягивал подрагивающие уголки губ в подобии улыбки. Таким, настолько подавленным и вместе с тем одухотворённым, Генрих видел отца лишь единожды. Впоследствии ни разу больше не смел приближаться к безымянным могилам, даже в мыслях не держал ничего подобного. Слишком… личное, слишком сокровенное. Отец всегда был необычным. Сложно говорить об отличительных признаках, но многие в Ловушке не старели. Вампир Хибари, древний, как сам мир, выглядевший на тридцать, не больше. Или Мукуро, застрявший в возрасте двадцати семи. Моложавый, харизматичный ублюдок, по словам Хаято. Нунду вообще звери своеобразные, стареют очень медленно, оттого Гокудера выглядит почти на двадцать. Хроме, девушка — не женщина, прекрасная камелия, срезанная в самый свой пышный расцвет. Ей не больше семнадцати, на деле же — много больше, чем пара сотен лет. Увязла в янтаре, подчёркивающем всю красоту нежных лепестков, и застыла навеки в своих семнадцати. И отец. Не скажешь, сколько ему. Может, двадцать. Может тридцать. Порою кажется, что и восемнадцати нет. Он как кубик льда — холодный, обжигающий. Вместе с тем — пламя костра — горячий, уютный. Тсунаёши печальный и мягкий, не умеющий говорить нет. Однако жёсткий, знающий, когда следует остановиться — у него богатый жизненный опыт, превышающий тысячу лет. — Все мы глупые дети в песочнице Великих божеств, — Тсунаёши встряхивает головой, волосы — тёмно-рыжие, огненные, как само пламя — хлестают по лицу, лезут в глаза. Отец печален и мрачен, отчасти весел и даже болтлив на какие-то темы, не касающиеся смерти. Генри слушает внимательно, у него лучшие жизненные учителя и идеальная семья. Другой он не видел — ни жизни, ни семьи (Дурсли не в счёт, приторная забота Петунии о Дадли до сих пор сгоревшим сахаром забивает глотку) — и не может сказать чего-то иного. Нет ничего идеального, совсем и вообще, просто есть максимально приближенное к среднему значению по опросу всех существующих. Отец — не некромант, не врач, не малефик, не даже учитель. Он просто… Отец. Подбирает потерявшихся сироток, наставляет на истинный путь, для каждого свой. Наверное, Идеальный. Он не читает нотации, не глядит укоризненно за проступки, не повышает голос. Он просто есть — поддерживает во всех начинаниях, крепко сжимает плечо, согревает своей печальной улыбкой и нежным взглядом. В нём нет любви, только горечь и хлещет волнами внутри что-то зыбкое, затягивающее в свою глубину. — Отчаяние, малёк. Это называется отчаянием. Внутри у отца нет ни любви, ни тепла, хоть руки его всегда почти горячие, согревают в холодные вечера и накладывают исцеляющие заклятия, затягивающие царапины и ссадины на коленках. Он всегда совершал невозможное, дарил то, чего не имел. — Я лечу души, малыш. Я белый, ставший чёрным, отдавший душу во имя блага, — Тсунаёши горько усмехнулся, стиснув в пальцах пустышку. — Не повторяй моих ошибок, не думай, что выучишься только на собственных. В Хогвартсе Генри оказывается лишь потому, что отец просто не может оставить его без присмотра. Он не его наставник и даже не его учитель, он просто Старший, главенствующий, как кольцо из системы Три-ни-Сетте, созданной первыми его детьми и учениками. О них как-то проболтался Мукуро. — Мой дед и его друг совершили то, к чему до сих пор даже просто приблизиться не могут. Верде, главный жук гильдии Артефакторов, бьётся над этим вопросом не первую сотню лет, — Рокудо взмахивает руками, водит ладонями в воздухе, как бы описывая круги. — Три-ни-Сетте, семь в кубе, сила трёхсот сорока трёх источников была задействована при их создании — двадцати семи колец, наполненных магией и сильнейшими чарами, пожеланием благополучия и счастливой жизни — венец творения белого малефика и чёрного некромага. Знаешь, в этом есть своя ирония, — Мукуро улыбается, наверное, как отец — печально, немного отстранённо, смотря не в глаза по обыкновению, а поверх плеча. — Самый первый ученик Отца — некромаг, а самый последний — некромант. В этом действительно что-то есть, Кавахира смерть как обожает подобные шутки, малёк. — Почему ты решил, что я последний? — Генрих смотрит внимательно, подмечает каждую деталь — Мукуро любит говорит не словами, а жестами. Иллюзионист улыбается, мягко, снова не как обычно, чуть щурится и немного дёргается, словно внутри произошло короткое замыкание, обратившееся пожаром, отразившимся в гетерохромных глазах. Голос его весёлый, наигранно-беспечный, взгляд внимательный, прожигает дыру где-то внутри: — Все мы однажды последуем за ним, помнишь? Говорить загадками умел не только отец. Сириус Блэк, сумасшедший отчасти, похож на пса, а не на аристократа. Лохматый, живой, весёлый. Лающий смех, грудной кашель и шальная улыбка, скребущая когтями нунду что-то внутри. О своём имени, данном от рождения, Генри помнил, отлично помнил, тем не менее, род кровного отца и крёстного принимать не хотел, раздумывая о передаче тому же Ламбо. Пусть дальнему, но родственнику. В Хогвартсе Генри и нравится, и нет. Это школа, идеальное место для новых знакомств и нудного зубрения материала, вряд ли хоть на четверть пригодного в будущем. Величественный замок, соседствующий с Диким лесом, таких Генри видел всего два — один называют Лихим, его тогда с собой взяли Хаято и Бьянки, а второй — Запретный, у порога школы для детей и подростков. Это что-то… невообразимое. Отец закатывал глаза, называя эту беспечность простой самоуверенностью и глупостью, но вмешиваться не собирался — у самого возле дома рассадник Виндиче и других пьющих жизнь. Однако не всё так печально, Генрих бродит по замку, касается кончиками пальцев холодных камней и чувствует силу, древнюю, наверное, как Хибари. Замок — не просто строение, башни и шпили, это огромный разумный Артефакт, защищающий всех, кто на его территории. Ламбо был бы в экстазе, защита — его профиль. В замке много привидений, движущихся портретов и старинных гравюр с эпическими битвами и пикниками. Это что-то трепетное, тянет изнутри тонкой ниточкой щемящее чувство, сперающее дыхание. Наверное, восторг или что-то иное. У Генриха голова идёт кругом от восторга и щемящей радости. Когда ещё предоставится такая возможность? Целый год вне стен родной Ловушки! Он многих повстречал, со многими познакомился. С некоторыми, правда, повздорил… не всё же должно быть идеальным, как ни обожествляй надуманный образ. Драко, к примеру, ему даже сначала понравился — чем-то отдалённо он напоминал отца. Может, жестами или заинтересованными взглядами украдкой. А может, повадками, въевшимися с материнским молоком из повадок предков. Было что-то знакомое, неуловимо, почти неосязаемое. Но… откровенное пренебрежение, показная бравада и кичливость… Не любил Генри подобных людей. Уизли, кстати, тоже сначала понравился, до того, пока не прилип к нему с возмущёнными воплями. Шумный, энергичный, как Реохей, огненно-рыжий, как пламя знамён Гриффиндора, но… было что-то отталкивающее. Генри людей умел читать, как открытые книги, не рассматривая обложки. Между строк, между склеившихся страниц. Предпочитал не глядеть на выжженные страницы и вырванные куски, не заострять внимания на неполных деталях, не складывающихся в цельную мозаику. В мире нет ничего идеального, в том числе и сам мир далёк от этого понятия, как Мукуро. Северус Снейп, идеальный шпион и разведчик, идеальный актёр и лжец. Притворство у него в крови пополам с отчаянием и храбростью, с любовью и гремучей ненавистью. Обжигает одним лишь взглядом, голосом примораживает к месту. Наверное, Генрих его даже уважал. Гений и непревзойдённый мастер в зельях и дуэлинге, в проклятиях и чарах. Мастер, Магистр и просто волшебник, отчаявшийся и потерявший себя. Магия бурлит, Генри едва ли удаётся сдерживаться, чтобы не спровоцировать выброс некроэнергии. Холодными завитками дыхание поднимается к небу, завивается, струится, как ниточка души, вытягиваемая из тела не Виндиче — дементором. Сгусток всего того, что взращивали в нём наставники и учителя, что вкладывали отец и Мукуро. Обжигает пальцы и кожу лица, треплет волосы, бьёт в грудь волнами силы. Ворон отца — та ещё загадка. Его истинного лица Генрих ни разу не видел. Он вообще сомневается, что кто-либо видел его обращение. Кроме, может быть, только Мукуро и Хибари. Но наставник загадочно улыбался и косил под отца — узнаешь, малёк, когда время придёт. Генрих ждал. Реборн ранил отца всё глубже, проникая не когтями — жгучей ненавистью — в пустоту, по ошибке названную душой. Густой туман опустился на Чёрное озеро, слышались тихие всплески и далёкие голоса русалок. Генри сидел на плоском камне и смотрел на водную гладь, пытаясь усмирить бушующую внутри магию, срывающуюся с пальцев морозным инеем, а губ — дыханием, промораживающим воздух. Отец сел рядышком, их колени касались, но взгляды были порознь. Тсунаёши смотрел куда-то вбок, оглаживал бледными пальцами пустышку на груди и печально улыбался. Голос его был ровным, ни капли сожаления или боли, затаившихся в его взгляде. — Прости, малыш. Кажется, твоё время пришло. Генрих весь вскинулся, сжал рубашку на груди и с шоком уставился на отца. — В… в смысле? — голос разом осип, будто простуда одолела его за секунды. Воздух был густым, будто желе, невозможно дышать, даже просто смотреть. Тсунаёши легко прикасается к чернявой макушке, треплет вьющиеся волосы и с проржавевшей болью шепчет: — Прости, малыш… Снимает пустышку с шеи и опускает в ладони сына, смыкая его пальцы вокруг сияющего призрачным рыжим светом артефакта. Непосильной ноши, пронесённой сквозь тысячу лет. Генрих не понимает, магия в нём всколыхнулась, поднялась гигантской волной и вдруг обрушилась вниз, смывая к чертям все устои и выученные истины. Привычный мир, разрушая к чертям все, до чего возможно дотянуться. Идеальный мир, какой он? Генри всегда считал, что нет ничего идеального. Везде есть изъяны и трещины. В отцовских улыбках, в тяжёлой атмосфере за обеденным столом, в… в волшебстве. В незыблемом могучем волшебстве, заключённом в одном-единственном человеке, в котором не было ни капли любви и тепла, розданного другим. Лишь отчаяние и тлеющая ненависть к предателю, устроившемуся на его плече величественным вороном, воплощением Мрака и истинной ненависти. Каково жить, зная, что по итогу умрёшь молодым? Генрих криво усмехается, запахивает отцовский плащ на плечах, прикрывая раскалённую добела пустышку на груди. Та сияет, пышет жаром, ослепляет призрачным зелёным светом, как его глаза. Жжёт грудь отчаянием и смирением.

Прости, малыш, моё время тоже пришло.

Разглядывает с тоской, разъедающей сердце и душу, место, где ещё пару мгновений назад сидел отец. Утираёт слёзы с щёк, сквозь боль сжимает в ладони пустышку. Несмотря на возраст, Тсунаёши было не больше двадцати. Парень, не мужчина. Гормональный бум только-только сошёл, оформилось лицо и застыло в глазах сожаление и отчаяние. Принятие и прощение, укрывшее всепожирающую ненависть, заперев на тысячу замков.

Я не хотел быть таковым. Не хотел того, что произошло. Прости, малыш, ты не обязан. Просто… прости и не вини себя в том, что произошло, хорошо?

Отец не умел любить, но привязывался так сильно, как невозможно это сделать ни одному человеку. Сгорал в своей привязанности — не любви — и продолжал улыбаться, с теплотой смотреть на своих детей, которых растил в любви, каковой не имел. Генрих возвращается в опустевшую Ловушку и застаёт там лишь растерянных Виндиче и безымянные камни на краю мёртвого сада.

Погибнет Отец — погибнет мышонок, всё просто, малёк. Все мы однажды последуем за ним.

Идеальности не было даже в смерти, загребающей души преданных до последнего, всех до единого — кого раньше, кого позже. Генрих кисло улыбается, смотря куда-то вбок, не понятно на что. Идеальный конец для преданности и предательства. Все мы однажды последуем за ним.