Твои порезы

      Чанбин друг Феликса, лучший друг, которому можно рассказать что угодно, поведать любую историю, открыть душу. Ликс знает, что Со выслушает все его гневные тирады, бесконечно долгие любовные истории, от который Бина, если честно, тошнит неимоверно, но тот сидит и слушает каждый раз, стараясь лицо менее безучастным сделать.       Чанбин предназначенный Феликса, вторая половинка, у которой алые порезы на бледной коже проступают каждый раз, когда малыш Ли заиграется в любовничка, зажимая восьмого или девятого претендента на совместное времяпрепровождение. Целует каждый раз глубоко и мокро, обещая продолжение, но все повторяется вновь. Он не заходит дальше, и слава Богу, думает Чанбин, иначе бы не выдержал этой боли, что каждый гребанный раз разливается по телу неимоверно горячей, буквально адской волной. - Чанбин-а, - опять Феликс забыл про приличия, заваливаясь в комнату к старшему в совершенно помятом, но неимоверно счастливом состоянии. Чанбина воротит до головокружения, когда чует удушливый, буквально с ног валящий аромат женских духов, исходящий от Ликса, - ты не представляешь, что сегодня было, - восклицает с энтузиазмом в голосе, всплескивая руками.       «Еще как представляю», - хён мрачнеет на глазах, натягивая рукава свитера на пальцы, старается скрыть вольно мотающийся конец контрастно белого, по сравнению с мрачной одеждой, бинта.       Десять, а то и двадцать новых порезов, саднящих, кровоточащих и болезненно ноющих. Если честно, Со надоело считать их каждый раз, но почему-то продолжает, самостоятельно закапывая растерзанное в клочья сердце. Каждый раз все по новой, по кругу, по старой схеме, и это надоедает, бесит и злит. - Ага, - бесцветно выдает Бин, краем глаза замечая, как у Феликса лицо вытягивается и глаза буквально с монету. - Хён, - аккуратно и немного с испугом начинает младший, но Чанбин тут же отворачивается к стене, стараясь не слушать, забыть все то, что Ликс сказал раньше, - что-то… не так?       И у Чанбина просто срывает крышу, рывком садится на кровати, совершенно игнорируя боль буквально во всем теле. Смотрит из-под челки озлобленно и так, что у Феликса мурашки стадом по коже, а по спине холодный пот. - Не так? Думаешь? – рычит старший, ладонью хватаясь за место, где по идее сердце должно быть, но там лишь скопление незаживающих порезов и сгусток боли убивающей, - тебе только сегодня так показалось или ты все это время идиота играл? А, Ликс?! - Хён, я не… - Не понимаешь? – Чанбин не выдерживает, в одно движение стягивает плотный свитер, оголяя исполосанную кожу, - теперь тоже не понимаешь? Не понимаешь, что каждый гребанный раз за твои выходки получал я?       У Феликса шок и испуг неподдельный на лице, все тело пронизывает дрожь, а слезы комом скопились в горле, мешая даже дышать. Ему страшно, до ужаса страшно и стыдно почему-то. В голове будто мозаика складывается кусочек за кусочком. Все те моменты, когда хён особо плохо выглядел были… после выходок Феликса. Ни раньше, ни позже, сразу после, когда младший списывал все на усердие Со в учебе. - Чего молчишь? Неужели стыдно? – у самого Чанбина слезы давно по щекам катятся, беззвучно падая вниз, будто срываясь с утеса. Ему надоело, надоело вечно скрывать боль, отшучиваться и отмалчиваться, спускать этому бестолковому донсену все с рук, - т-тебе стало стыдно, только когда тебя носом ткнули?       Страшно… до безумия страшно, но Феликс садится на кровать рядом с Чанбином и обнимает осторожно и бесконечно нежно, стараясь не причинить ни капли боли. - Прости… Прости меня, пожалуйста, прости, - словно в бреду шепчет младший, невесомо покрывая поцелуями настолько родное лицо напротив.       Все внутри разрывает залпами раскаленных огней, сжигая, причиняя боль. Но Ли знает, что заслужил, что то, что чувствовал Чанбин все это время, в сто крат хуже и ужаснее. - Я обещаю тебе… что больше не причиню боли, - Ликс кладет ладонь на чужой затылок, заставляя лицо у себя на груди спрятать, зарывается пальцами в темные волосы, - тебе больше никогда не будет больно из-за меня.       Бин почему-то верит ему, хотя, наверно, не стоило, прижимается ближе, хватаясь руками, словно за спасательный круг. Чанбин верит Феликсу всей своей душой, преданной и любящей. Ему кажется, что сердце, уже давно убитое, оживает вновь.