Золотое небо

      Когда она ушла, все цвета вмиг померкли и мир вокруг стал серым и невзрачным.       Наверное, в какой-то другой вселенной люди говорят именно так, совершенно не имея в виду то, что произносят.       В его мире это произошло буквально и не казалось чем-то удивительным. Одним утром Габриэль проснулся поздно, привыкший к тому, что его будила жена, от которой остались лишь изображения по всему дому, бумаги на развод у семейного юриста и записка о том, что больше не может так жить, что рядом с ним она задыхается, что не любит его, как и он ее. А еще она нашла кого-то, с кем способна чувствовать себя нормальной, кто может ее заставить видеть мир таким, какой он есть. Цвета, на самом деле, померкли не сразу, исчезали постепенно, и тогда еще кутюрье едва ли мог что-то сделать.       Эмили ясно дала понять, что не хочет, чтобы ее искали, и он ненавидел этот ее способ решения конфликта путем его избегания. Еще с год он носил парные перчатки и пытался делать вид, что еще может работать с цветами, что прекрасно с этим справляется и без жены. Когда тот год подошел к концу, он объявил о закрытии Модного дома и заказал другие перчатки, предыдущие кинув в огонь камина, будто криком в пустоту, не чувствуя оттого никакого удовлетворения.       Когда рождаешься с неспособностью видеть цвета и живешь так большую часть жизни, это переносится не так тяжело. Когда проводишь вместе со своей половинкой практически всю осмысленную жизнь, подобное кажется адом. Это, наверное, потому что из них двоих цвета видел только он, и это не было редкостью, на самом деле.       В его мире для одного человека существует еще несколько, с которыми цветовая палитра открывается в полной мере. Таких людей называют «родственными душами» и верят, что так кто-то свыше предопределил каждому свой путь. Габриэль хотел послать этих людей куда подальше, каждое утро натягивая на руки безупречно белые перчатки и пытаясь привыкнуть держать карандаш так, чтобы тот не выскальзывал из его пальцев. Адриану тоже говорил, чтобы даже не смел никого касаться, но тому, кажется, было все равно, как и его отцу, когда он был в этом возрасте.       Первые перчатки они подарили сыну на его десятилетие и те были украшены символикой любимого им сериала про супергероев. Считалось, начиная именно с этого возраста появляется способность видеть цвета, коснувшись нужного человека. Иногда люди сходили с ума, когда видели их, потому уже давно государство обязало всех детей до совершеннолетия носить закрытые перчатки. После восемнадцати люди либо продолжали носить такие, отказавшись от поиска, либо меняли их на перчатки без пальцев, значительно облегчая свою миссию. Иные отказывались от них вовсе, что в обществе считалось неприличным и позволялось обычно лишь рабочему классу в рабочее время.       Когда люди друг друга находили, им приходилось касаться друг друга как можно чаще, чтобы привыкнуть и иметь способность различать цвета не только в миг держания за руки и прочих ласк. Тогда носили закрытые, обнажая ладони лишь будучи друг с другом, или продолжали носить все те же. После помолвки заказывались особые перчатки, парные, с индивидуальным эскизом вышивки. Такие наречные надевали друг другу на руки во время торжества, скрепляя союз, и не расставались с ними, время от времени заказывая новые.       Габриэль заказал несколько пар белых, закрытых и работал, не покладая рук.       Когда тонкая ткань касается лица, закрывая глаза, он растерянно замирает, прежде чем несколько раздраженно цокнуть языком, услышав за спиной девичий смех.       «Угадай, кто!»       Габриэль аккуратно снимает ладони в перчатках с лица, игнорируя возмущения о том, что так неинтересно, и оборачивается, глядя на девушку сверху вниз. Молодая брюнетка мило заправляет прядку волос за ухо и здоровается, как полагается. Он кивает ей в ответ, берет за руку и галантно целует тыльную сторону ладони. Девушка щебечет о том, что вовсе не обязательно делать это каждый раз, но когда мужчина говорит, что он сам этого хочет, она замолкает, кажется, соглашаясь. Пользуясь этим, Габриэль становится рядом, и она почти на автомате встает с ним под руку для прогулки, наконец-то снова улыбаясь, и оттого на душе становится легче. Мягкий ветерок обдает легко. Это самая лучшая погода для прогулки за последние дни, и он рад, что наконец-то получилось выбраться вместе.       Габриэль встретил Маринетт несколько месяцев назад, когда она пыталась договориться с ним о снимках моделей его новой коллекции для их журнала, но умудрилась навернуться с лестницы, когда уже покидала здание после ничем не завершившейся встречи. Модельер помогал ей сесть, решив сам отвезти в больницу и ожидая приезда машины, а она шутила что-то про его сногсшибательную внешность и то, что это он ей голову вскружил. Габриэль думал, что девушка над ним издевается.       Когда мужчина брал ее на руки, чтобы отнести в подъехавшую машину, Маринетт с хитринкой говорила, что теперь-то он ей должен еще одну встречу, а потом вдруг отпрянула, испуганно ахнув, лишь на секунду лбом уткнувшись куда-то в шею. Ему в тот же самый миг показалось, будто он едва не ослеп от буйства красок, вмиг его окруживших, а девушка прижалась к его груди, пробубнив вдобавок, что желательно, чтобы эта встреча была за ужином и в каком-нибудь ресторане.       Они обменялись телефонами во время всей этой канители, и она звонила ему точно в нерабочее время, будто наизусть зная его расписание. Несколько раз Габриэль лично привозил ей фруктов, с улыбкой наблюдая, как она, припрыгивая, перебирается с одного конца квартиры в другой.       Там же у них завязалась беседа, и он узнал, что раньше они уже пересекались, что вот эта вот барышня училась с его сыном в одном коллеже и сделала шляпку для конкурса, в которой мальчик потом снимался. Габриэль едва ли мог вспомнить, но Маринетт говорила, что не в обиде и понимает, он ведь не обязан всех знать в лицо, но осадок все равно остался и мужчина велел Натали послать ей букет. Девушка потом звонила и спрашивала, это ли то самое приглашение в ресторан, которое она ждала.       Они в итоге ужинали в ее квартире, и еда была вкусной, но она потом призналась, что заказала ее в кафе, что находилось на первом этаже, потому что ее кулинарные навыки оставляют желать лучшего. Зато хорошо вышла бриошь со сливой, корицей и грецкими орехами, с которой они пили чай. Он, накануне все же найдя материалы прошлых лет, спросил, почему Маринетт так и не поступила на дизайнера, потому как потенциал был богатый. Она улыбнулась, помешивая ложечкой чай, и рассказала, что как раз в год ее выпуска Габриэль объявил о закрытии Модного дома и вообще собирался бросить бизнес, а после него ее эскизы и готовые прототипы подвергались лишь жесткой критике, поэтому у нее опустились руки и она подала документы на журналиста. То, что она хорошо ориентировалась в сфере моды, помогло ей устроиться в успешный модный журнал ассистентом главного редактора. Потом призналась, что теперь понимает, что надо было бороться, но ничего уже не поделаешь и ей, вроде как, нравится.       Когда Габриэль предложил ей однажды понаблюдать за разработкой новой коллекции изнутри, у нее загорелись глаза. Маринетт его порывисто обняла, снова разжигая цвета вокруг, и снова отпрянула испуганно, извиняясь, но он ей только улыбнулся, и она повторила за ним. С ней было легко, а в ее небольшом лофте царил уют, в отличие от его дома, куда после такого не слишком хотелось возвращаться. Маринетт рассказывала, что была в школьные годы влюблена в его сына, даже умудрилась его коснуться, но это ничего не дало. Потом смеялась, что, оказывается, ошиблась совсем немного, и Габриэль усмехнулся тоже, не снимая перчаток касаясь ее рук. Оказалось, что им не так уж и нужны слова, чтобы понять друг друга. Наверное, людей все же не просто так называют «родственными душами» и это все же судьба.       Когда ее больничный кончился, они стали видеться реже, и этот день оказался одним из удачных, когда их расписания совпали. Маринетт опускает голову ему на плечо, когда они гуляют по парижским улочкам, по которым туда-сюда снуют люди, и ему не хочется скрываться, если вдруг кто увидит. Габриэль наслаждается лучами закатного солнца, тепло бьющими в лицо, смотрит на довольную Маринетт, которой купил яблоко в карамели, будто возвращается в юность. Их взгляды встречаются, и девушка счастливо щурится, протягивая лакомство. Оказывается слишком сладко, а она потом салфеткой вытирает ему лицо, посмеиваясь.       Когда они останавливаются, перед ними растирается бесконечное небо, на фоне которого Эйфелева башня кажется небольшой совсем. Маринетт привлекает его внимание к себе, дергая за рукав, и мнется.       «Можно мне?.. Ну…» — и кивает на их руки, поджимая губы нерешительно, и он кивает, понимая, о чем она.       Она снимает свою перчатку нервно, рывками, прячет ее в карман, после чего берет его руку в свои и неумело тянет за каждый палец, начиная волноваться больше с каждым мгновением. Габриэль тянется помочь, но Маринетт прерывает его решительным «Сама» и продолжает возиться, не поднимая головы. Он не собирается с ней спорить.       Небо оказывается желтым, когда она касается его обнаженной руки. Ее ладони влажные и холодные от волнения в контрасте с его сухими и горячими. Маринетт смотрит на него потрясенно своими большими глазами, оказавшимися голубыми, словно небо некоторое время после дождя, и смотрит открывшийся пейзаж. Габриэль поворачивается вместе с ней и видит, что небо не просто желтое. Золотое, теплое и холодное одновременно. Он вспоминает этот цвет мгновенно, и сердце замирает. Когда его ладонь стискивают сильнее, а Маринетт с восторгом и лишь толикой испуга смотрит на него, оно начинает биться вновь.       Когда-то давно это золото ассоциировалось с чужой роскошью и водопадом длинных волос на подушке рядом. Габриэль целует ее согревшуюся руку и понимает: золото – это счастье. Это закатное солнце на небосводе и его отблеск в счастливых глазах Маринетт.       Мужчина прижимает ее к себе и думает о том, что она – это золото. А потом о том, что гораздо ценнее всего, что у него есть, и Габриэль никогда ее не отпустит.       Потому что на сей раз он не переживет потери такого сокровища.