Этому я научился сам

Вечер — идеальное время. Можно наконец натянуть что-то помимо шорт и не чувствовать себя зажаренным изнутри. Но стоит мне пройти мимо твоей двери (заветной, постоянно манящей меня двери с отполированной медной ручкой), как я замираю у шкафа, не отрывая взгляд. Ведь прямо за ней ты. Скорее всего… Ты уже набегался, искупался и наверное лежишь, ощущая, как ноют все твои молодые, натруженные мышцы. Твоя кожа блестит от влаги, а спутанные кучерявые волосы небрежно спадают на лоб. Ты растянулся на кровати и, скорее всего, читаешь очередную заумную книжку. А, может быть, задумчиво стоишь у окна, как ты любишь это делать, когда остаешься наедине с собой. А может… Но лучше просто посмотреть, чем строить предположения, верно? С тихим скрипом и замиранием сердца я отворяю дверь. — Привет. Я вижу очень интересную картину. Растянувшись на кровати, ты с удовольствием поглощаешь персик из вашего чудесного сада. Надкусываешь фрукт, и я вижу, как ты наслаждаешься восхитительным свежим вкусом. Сок стекает по твоему подбородку. Улыбаюсь этой милой картине. Ты настолько занят персиком, что не слышишь, как я захожу. Но я нарочито громко закрываю дверь, чтобы ты услышал. Внезапно вздрагиваешь, щёки наливаются едва заметным румянцем. Это твоя реакция на меня. Ты смотришь на меня с нелепым выражением лица и соком на подбородке, шепчешь тихо: — Привет, Оливер… Значит, незапланированный ужин? Хотя, персики действительно чудо как удивительны, даже я, кто никогда их особо не любил, не мог удержаться. Здесь они самые вкусные. Нежные, сочные, бархатистые… Прямо как ты. Ты сам напоминаешь мне персик — совсем юный, переполненный соком, что выплескивается наружу, брызжет, лопаясь, истекая божественной ароматной мякотью. Я подхожу чуть ближе, смотрю на тебя сверху вниз, мысленно улыбаясь порозовевшим щекам. Уже сгущаются сумерки, но я вижу все черты твоего лица как никогда отчетливо и ревностно наблюдаю, как с губ сочится персиковый сок. Встаю на колени перед кроватью, чтобы было удобнее, не отрывая глаз от твоего лица. Ладонью беру тебя за липкий, весь в мякоти, подбородок и медленно слизываю с него и с уголков персиковых губ сок. Тебя начинает трясти от возбуждения, моего шершавого языка на твоём подбородке… Начинаю целовать тебя. Чувствую, как ты хочешь, чтобы я опускался поцелуями ниже. Но пока я не ухожу далеко, целую твоё лицо, и ты даже этому безмерно рад. Трёшь друг об друга ноги чтобы хоть как-то снять напряжение внизу. Сжимаешь шорты, чтобы держать руки при себе и не выдать свою реакцию на мои действия. Да, в твоем возрасте особенно сложно сдерживаться, я знаю. — Потерпи, Элио, — шепчу я, переходя губами к твоей свободной руке, что безвольно повисла с кровати. Твои ослабевшие пальцы ещё сжимают остатки персика, и я осторожно доедаю его, облизывая костяшки и кончики. Встаю во весь рост, нависая над тобой тенью, и стягиваю с себя шорты — довольно иронично, учитывая, что еще десять минут назад я хотел одеться. Продавливаю своим весом твою изящную, с кованым изголовьем кровать (прихоть итальянских богачей, вроде твоего отца, что, тем не менее, отличаются изысканным вкусом), и упираюсь коленями по обе стороны от твоих узких, мальчишечьих бедер, которыми ты сейчас елозишь от нестерпимого возбуждения. Не теряя времени, я резко хватаюсь за резинку твоих шорт, рывком стягивая их и обнажая твой пульсирующий стояк. Немного поиздеваться над тобой мне подсказывает сам случай, и я ухмыляюсь, нежно проводя кончиками пальцев по твоей налившейся, красной, как персик, головке. Такой же сладостной на вкус. Ты сжимаешь губы в тонкую полосу не в силах вытерпеть этого и практически умоляешь меня, разрываясь между тем, чтобы обсыпать меня ругательствами и унизительно прижаться к моему паху, где у меня у самого уже давно напряжена каждая мышца. Я медленно прикасаюсь собственным членом к твоему, начиная тереть их друг о друга, и ты буквально сходишь с ума, мечешься на кровати, как раненый кролик. Или котенок. Черноволосый, пушистый и кусачий. Я помню о твоей любви к укусам. Об этом мне каждую ночь напоминают плечи и шея. — Прошу, Оливер… Ты простанываешь моё имя, в подтверждение моим словам кусаешь в порыве страсти за шею. Не собираешься извиняться за это, кусаешь дальше ключицы, плечи, затем зализываешь укусы своим юрким язычком. — Оливер, ты такой… Когда я особенно сильно трусь о твой член, не могу вынести, это так хорошо. Ты выгибаешься от моих быстрых движений, царапаешь маленькими ноготками мою широкую спину. Заводишь ноги за неё чтобы было удобно, пальцы на твоих поджимаются, тянешься ко мне за поцелуем. Не могу сдержать тихого смеха. Просто беззащитный котенок. Ты будто тонешь во мне, Элио, задыхаясь, отчаянно мяукая и прося о помощи. У меня, кто может придавить тебя одной рукой. Но я не стану этого делать… Я откликнусь на твой зов. Губами я касаюсь твоих, чуть размыкая рот, срывая с твоих поцелуй за поцелуем, словно напиваясь чистейшей, сладостной водой, отрываюсь от тебя, соприкаюсь с твоим лбом, носом, громко дышу, прерывисто, тихо рыча, пока вжимаюсь бедрами в тебя. Руками развожу в стороны твои худые ноги еще сильнее и рукой пробираюсь меж ягодиц, пальцем скользя вокруг твоего напряженного входа. Мне невыносимо хочется завладеть тобой, соприкасаться с тобой каждым дюймом наших потных, дрожащих тел, и я усиленнее оглаживаю тебя, надавливая, вырывая из твоего горла мучительный стон, перерастающий в крик, когда я проталкиваюсь внутрь тебя пальцами. — Больно? Я не хочу причинять тебе боль, но еще больше я хочу тебя, Элио. — Ах, Оливер, больно… Тебе больно. Я знаю. Но ты почему-то ещё шире разводишь ноги, приглашаешь мои пальцы в себя. Это дарит мне уверенность. Когда мои пальцы задевают внутри ту самую точку наслаждения, ты громко вскрикиваешь, но вдруг зажимаешь рот рукой. Твои мамá и папá не должны это слышать, да, проказник? Я смеюсь твоей реакции. Ты дуешься на меня. Но мне не нравится твоё недовольное лицо. Я почти целомудренно целую тебя в лоб. На меня это не похоже, скорее всего, думаешь ты. И ты прав. Я снова попадаю по тому месту внутри тебя, и ты прикусываешь губу, чтобы снова не вскрикнуть. Хочу сделать еще кое-что, пока мной окончательно не овладело желание. Я опускаюсь ниже, целуя твою грудь, живот, напряженный низ и, наконец, облизываю тебя, отчего ты мгновенно вздрагиваешь, хватая меня за волосы. Языком я провожу по всему солоноватому стволу, задерживаясь, посасывая кончик и разминая рукой самое основание, начиная медленно двигать ей. Когда ты уже жмуришься, не в силах сдержаться, я мгновенно отрываюсь и вхожу в тебя, раздвигая твои ягодицы, протискиваясь внутрь. Свободной рукой я накрываю твой член, а вторую просовываю под колено, устраиваясь поудобнее, начинаю трахать тебя, пытаясь войти все глубже, поглаживая твои ноги. — Тише, — выдыхаю я с очередным твоим болезненным стоном. — Не надо, Оливер, больно… Пытаешься оттолкнуть меня, но я нависаю над тобой и крепко обнимаю тебя. Когда я вот так вот вдавливаю тебя в эту скрипучую кровать, имею тебя от всей своей души… Я кайфую на волнах блаженства… Твоё лицо кривится от боли, но я успокаивающе целую тебя, медленно и сладко. Ты расслабляешься и подхватываешь мои движения. Твои губы в этот момент такие сочные, как персики. Я наслаждаюсь ими. С каждым моим движением твои стоны становятся всё развратнее, и я уверен — тебе несомненно нравится. И ты всем показываешь это. Хватаешь меня за ягодицы, прижимаешь ближе к себе и сжимаешь их в руках. За твоими будоражащими стонами я почти не замечаю, как сам начинаю тихонько рычать, вдалбливаясь в тебя все откровеннее, сокращая расстояние до минимума и толкаясь практически на всю длину. Вторая моя рука все сильнее сдавливает твой напряженный до предела член, и губами я припадаю к твоим ребрам, целуя каждое поочередно, в каждой паузе произнося твое имя. Хочется думать, что твои папá и мамá все-таки нас не слышат, потому что самому мне наши голоса кажутся просто оглушающими в этот момент, такими, что, кажется, их можно услышать на самой отдаленной окраине города. Делая еще несколько сильных толчков, я чувствую, что приближаюсь к разрядке. Ты уже сбил все простыни в кучу, каждая жилка на твоих запястьях дрожит, пульсирует с бешеной скоростью, волосы спутаны и всклокочены сильнее обычного, ты пытаешься наглотаться воздуха, и стоит мне лишь легким движением провести по твоему члену одновременно с завершающим проникновением, как ты обильно кончаешь в мою ладонь, со всхлипами и стонами, что становятся все тише, пока я мягко выхожу из твоего размякшего тела. — Ах, Оливер… Сжимаешь бедные измятые простыни в руках. Пытаешься отдышаться, воздуха не хватает. Ты улыбаешься, довольный, как кот. Но, опомнившись, что ты только что кончил мне в руку, закрываешь вспыхивающее лицо руками. Я умиляюсь твоей детской реакции, убираю твои руки с лица и целую как ребёнка в нос. — Не обращайся со мной, как с маленьким, — позволяешь ты сгрубить себе. Но я сгребаю тебя в свои тёплые и мягкие объятья и целую в макушку. — Разве так твоя мáма учила тебя разговаривать? — шутливо бью тебя по губам ладонью, но один из пальцев попадает в плен твоего рта, и ты пробуешь себя на вкус. Для меня это было неожиданно. Но я знал, что ты не так прост, как кажешься. — А тебя мамá учила растлевать маленьких беззащитных мальчиков? — с этими словами ты садишься на меня и целуешь страстно и глубоко. Я успеваю посмеяться твоим словам. — Ну уж нет, этому я научился сам.