Людоед

Когда Джимми был маленьким, мама часто говорила ему: «Веди себя хорошо, а не то придет людоед и тебя съест». Джимми был смелым мальчиком, но все равно тревожно спал ночами после этого. В его снах людоед был огромен и зол, он ходил по городу и искал тех, кто недостаточно хорошо спрятался, чтобы поймать их и съесть живьем. Просыпаясь с колотящимся сердцем, Джимми еще подолгу лежал, с головой накрывшись одеялом, и представлял, как станет большим и сильным, возьмет в руки меч и победит людоеда. Только тогда ему становилось спокойнее. Провожая его на войну, мама плакала. И Дженни плакала, и даже соседская тетушка Бет не могла удержаться от слёз. Несчастье пришло в город Гиден, всех мужчин забирали в строй, всех, кто был способен держать в руке меч, и Джимми вместе с ними. Минул ему тогда шестнадцатый год, самый тот возраст, чтобы умереть. Джимми не боялся, впервые в жизни ему было легко и спокойно, словно он наконец нашел правильную дорогу в этом темном и дремучем лесу. В дороге то и дело слышал он, что ведут их нынче на смерть. «Эх, молодые, ягнята на забой, — сказал однажды ночью на привале старик, что сопровождал их. – Пожить толком не успели, а уже умирать вас призвали». Джимми не был с ним согласен. Он слышал, что их отряд отправляется, чтобы победить людоеда, но разве ж это смерть? Разве ж их не больше, не целая вооруженная до зубов армия против одного, пускай и людоеда? Стоило бы тогда Джимми спросить у старика, а сколько отрядов уже полегло на их пути, сколько раз целые армии пытались побить людоеда, да так и оставались лежать в земле. Стоило задуматься об этом, но пусть Джимми и был храбрым малым, умным он не слыл никогда. — Я слышал, людоед такой огромный, что запросто может проглотить целую телегу вместе с лошадьми в один присест! — рассказывал ему шепотом лопоухий Джек-дурак с кривыми зубами и косым глазом. Кто же станет верить Джеку? Тем более когда он такие небылицы рассказывает. Людоед хоть и был людоедом, огромным и очень сильным, но прежде всего он был человеком, а люди не могут глотать телеги с лошадьми, ни за один присест, ни даже за два. Джимми только посмеивался над этим и старался тотчас выбросить из головы все эти глупости, но иногда по ночам, когда ныли уставшие от долгих переходов ноги, снилось ему, будто бы стоит перед их отрядом людоед, огромный, что только по пояс его видать, а дальше — облака, стоит и хватает солдат целыми пригоршнями, по трое, а то и по четверо за раз, и в воздух поднимает, а назад только ошметки формы летят да ружья их бесполезные. Просыпался Джимми и со страху не сразу понять мог, где находится, так сердце колотилось в груди, что ничегошеньки больше не слышно. Лежал Джимми, вращая в испуге глазами, а там и рассвет подоспевал. На рассвете любые ночные страхи иссякают, особенно если идешь ты в строю, и за плечом у тебя ружье, а на ногах тесные солдатские сапоги, это каждому известно. — Через пару дней до места доберемся, — сказал главный, и слова его тотчас же разнеслись по строю, словно эхо. — Четвертый полк до деревни его загнал, там и возьмем. Он не сказал о том, что потом стало с четвертым полком, да никто и не решился спросить. Какая, в сущности, разница? Главное, что их много, а людоед один. Разве может один забороть целую армию? Да и был ли он вообще, этот четвертый полк, или просто для слова пришелся? Две ночи Джимми почти не спал, метался, словно в бреду, другим мешая. Стоило глаза закрыть, и все виделось ему будто наяву, что стоит тот людоед посреди просторного поля, и еще больше, еще страшнее, чем прежде, такой, что уже одни лишь ботинки его видать, а ботинки те человеческими волосами подвязаны да кожей человечьей подлатаны, а на коже глаза будто человеческие, смотрят на Джимми не мигая, и от этого так страшно и тошно, что хочется бежать оттуда, да только ноги совсем ватные и не слушаются. От снов этих странных стал Джимми совсем худым и бледным, дергался всякий раз, как в сон клонило, и ни с кем не разговаривал, а Джека-дурака даже чуть не побил, когда тот снова свои небылицы рассказывать вздумал, насилу разняли. Но не он один таким стал. Все вокруг, кроме Джека, были день ото дня все смурнее. Разговоров в строю почти не осталось, да и те выходили какими-то рваными, и все сводились к одному лишь людоеду. Когда утром третьего дня на горизонте показался лес на холме, за которым должна была стоять деревня, отряд встретил эту новость молчанием. Так, ни проронив не слова, солдаты дошли до вершины холма. Вид, который открылся им после, заставил вздрогнуть многих. Деревня была пуста и разрушена. Темные, наполовину развалившиеся дома виднелись на склоне холма, словно сильный ветер или иная разруха постигли эти места. Джимми смотрел на то, что осталось от деревни, и чувствовал какую-то неправильность, будто что-то в этой картине было не на своем месте. А потом зашевелилась кровля одного из домов, раздвинулась, и над ней показалась огромная человеческая голова. А потом и весь дом заходил ходуном и встал на ноги: не дом то был, а людоед, нечеловеческих размеров существо в гигантских деревянных латах. — Что стоите? А ну, разошлись! — главный вышел вперед. — Сейчас разделимся и возьмем его в тиски. И отряд разделился. То, что было позже, Джимми помнил плохо. Он вдруг так сильно ощутил неотвратимо приближающуюся смерть, что стало ему до одури страшно, и, чтобы не выказать своего страха, он смотрел на спины своих соратников, да так пристально, что глаза начинали слезиться, но не отводил взгляда и не моргал, потому что чувствовал, что стоит сделать это — и он погибнет. И когда раздались первые крики, он побелевшими пальцами вцепился в ружье, но не отводил взгляд от спины Джека-дурака, что шел впереди него, наверняка улыбаясь, как и всегда. Джимми не видел, как разозленный залпами орудий огромный людоед встал, подобный горе, и голыми руками стал хватать вооруженных солдат, по двое за раз: кого рвал на части, кого просто отбрасывал с такой силой, что ломались хребты и головы бились о землю, точно орехи. Джимми не смотрел, не видел всего этого, а когда пронзительные крики и шум выстрелов стали вовсе невыносимыми, принял единственно верное решение и медленно осел на землю, не отрывая взгляд от спины Джека-дурака, который так же оседал на землю перед ним, сраженный неметким выстрелом кого-то из своих же соратников. Перед глазами все плыло, уши заложило, и весь мир казался теперь крохотной точкой, замершей на расстоянии вытянутой руки и растекающейся по спине Джека-дурака рваным кровавым пятном. Если бы Джимми помнил, как молиться, он бы сейчас молился, но вместо этого губы его, бесцветно-бледные, беззвучно выводили одно и то же слово: «людоед». Людоед! Он был огромен. Настолько велик, что было глупостью думать, будто даже целый отряд обычных людей сумеет его победить. Когда он стоял, голова его заслоняла небо, а крыши домов едва достигали до пояса. Он был жесток, как жесток бывает дикий зверь, или ураган, или горный оползень по весне. Он оставлял после себя горы трупов, рваные части, бывшие еще недавно людьми, и густой, ничем не перебиваемый запах крови и страха. Он был тяжел. Когда он шел, громыхая деревянными доспехами, расшвыривая немногих оставшихся в живых солдат, словно слепых котят, земля под ним сотрясалась, и Джимми чувствовал каждое ее колебание всем своим телом. Джимми был уверен: людоед видит его. Не прямо сейчас, а вообще. Знает, что он здесь, что лежит, спрятавшись за спиной Джека-дурака, окруженный настоящими, не притворяющимися мертвецами, но не может быть одним из них. Джим был уверен: вот сейчас людоед подойдет и схватит его, съест, раздавит огромной лапой или разорвет на части. Джимми думал так, даже когда людоед прошел мимо, размозжив голову Джеку-дураку — впрочем, тот и так ею никогда не пользовался. Джимми думал так, пока тяжелые шаги людоеда окончательно не затихли где-то вдали, и он не остался один на один с теми, с кем еще недавно он шел в одном строю на верную погибель. Но и после этого он не мог найти в себе силы, чтобы подняться, а просто лежал и слушал, как затихают стоны тех, кто не погиб сразу, пока не осталась вокруг полная и всепоглощающая тишина и такая же беспросветная темная ночь. Если Джимми и помнил о том, как выбрался из этого страшного места, то никому и никогда не рассказывал об этом, а лишь молчал или говорил, что был не в себе. Правда или часть правды заключалась в том, что утром следующего дня он поднялся на рассвете и пошел, плутая, сквозь лес, как можно дальше от того места, куда ушел людоед, и шел так, не разбирая дороги, не останавливаясь, без сна и отдыха, пока спустя три дня и две ночи не вышел к городу, худой и абсолютно обессиленный, упал у ворот и хотел было умереть, но вовремя заметившая его стража помешала. Джимми повезло. В этом городе мало говорили о людоеде и не особо интересовались парнем, которого подобрали у ворот. Ему было чем расплатиться за свое спасение, в кармане несколько золотых — и откуда такое богатство у простого солдата? — а за плечом ружье, хорошее, новое. Он снял комнату над трактиром, а вскоре и вовсе устроился помощником к местному пекарю, муку носить да тесто месить, невелика сложность. Дни тянулись один за другим: сытная еда, постель, работа и хорошая выпивка постепенно вытесняли из жизни Джимми людоеда. Впервые за долгое время он спал спокойно, и не снились ему больше ни исполинские ноги, ни сапоги из человечьей кожи, ни огромные руки, что рвут на части живых людей. Это были хорошие, спокойные ночи без снов, после которых Джимми просыпался отдохнувшим и почти счастливым. Хотел ли он вернуться домой, в родной Гиден, к матери и рыжей Дженни? Он не думал об этом, гнал эти мысли прочь, зная, как опасно им следовать. Здесь, на новом месте никто не знал Джимми, никто не спросил бы его: «Что же ты, почему не полег там вместе со всеми, почему выжил? Откуда ты, солдат, где твой полк? Где Джек-дурак и остальные, всех ли уничтожил людоед, и откуда ты в таком случае взялся?» Это были плохие вопросы, нехорошие. И Джимми как мог оттягивал момент, когда их ему зададут. Хорошо было бы, если бы не задали вовсе. Незаметно лето сменилось осенью, а вслед за пожелтевшими листьями город укрыло снегом: близилась зима. В один из дней, когда солнце уже рано клонилось за горизонт, Джимми засиделся в таверне до самой ночи. Он редко кому рассказывал о своем прошлом: не все здесь слышали про людоеда, а кто слышал, те все равно не верили ни единому слову Джимми. Но в этот раз выпивка порядком развязала ему язык, и он сам не заметил, как начал рассказывать свою историю. Кто-то смеялся, кто-то задавал вопросы, большинство просто слушали интересную байку, не веря ни единому слову, а один человек в самой глубине таверны, там, где тени сгущались и позволяли любому оставаться незамеченным, неотрывно следил за Джимми и жадно ловил каждое его слово. Наутро Джимми проснулся с первыми лучами солнца от громкого стука в дверь. Стоявший на пороге человек был ему незнаком, а то, что он говорил, звучало совершенно нелепо: Джимми-де хочет видеть у себя граф. Нет, вы подумайте только, его, Джимми, помощника пекаря без роду и племени — сам граф! Хотел было Джимми сказать человеку, что он ошибся адресом, но посмотрел в его глаза и передумал. Граф был во всех смыслах страшным человеком. Издали похожий на огромного ворона, одетый во все черное, лохматый и смурной, с обезображенным оспинами лицом, он пронзительными черными глазами заглянул будто в самую душу Джимми, будто вывернул его наизнанку и оставил так стоять перед всем честным людом, и от этого Джимми сделалось зябко и так жутко, как не было даже во время встречи с людоедом. — Расскажи мне про него, — потребовал граф, и Джимми понял. Он хочет историй про людоеда, желает услышать все, что ему, Джимми, известно. Что ж, это было совсем несложно. Джимми рассказал ему все, что знал, хоть рассказ этот занял порядочно времени, но граф слушал его внимательно, не перебивая, даже когда Джимми сбивался или вдруг начинал вспоминать те страшные сны, что предваряли его встречу с людоедом. Наконец, когда Джимми замолчал, граф отвернулся от него и отошел к окну. Джимми не знал, следует ли ему уходить или надобно ждать ответа, а потому на всякий случай остался — как оказалось, не зря. Граф раздумывал какое-то время, глядя вдаль, а потом заговорил. — Есть у меня к тебе предложение, малец. Армию я собираю, чтобы покончить с этой тварью раз и навсегда, но не простую армию, не тот жалкий сброд, который ты видел, что не способен даже ранить людоеда, нет… армия моя будет сильна, сильнее ее во всем мире не сыщешь. Пусть не так много в ней людей, но каждого из них я лично обучу, как победить людоеда, куда стрелять и чем бить. На это уйдет много времени, не дни, не месяцы — а годы, но я готов ждать. Есть у меня к людоеду старый счет, и я сделаю все, чтобы он по нему расплатился. Ты видел его, ты знаешь о нем лучше, чем любой из солдат в моей армии, и только поэтому я предлагаю тебе вступить в наши ряды — или забыть о людоеде навсегда. Выбирать лишь тебе, малец, я не могу да и не хочу тебя заставлять. Выбирал Джимми недолго. У него тоже был старый счет к людоеду, по крайней мере, так он себе твердил, когда собирал свои вещи и получал расчет у пекаря. Поджилки тряслись, но он лишь закусывал губу и убеждал себя, что по-другому просто нельзя. Так началась его новая, изнурительная жизнь, начинающаяся с первыми лучами солнца и заканчивающаяся глубокой ночью. Каждый день граф лично тренировал их всех, заставлял пробегать много миль, драться, стрелять из ружей и метать ножи, прыгать через стены и ползать на брюхе, и еще много чего, о чем Джимми даже вспоминать не хотелось. Порой он даже неба ни разу за день не видел, проводя все время в тренировочных залах, а порой, напротив, по несколько дней проводил на улице, ночуя без крыши над головой среди других таких же солдат. Не было у него особо друзей раньше — да и теперь не появилось, другие солдаты сторонились его, считая не то недостойным своего общества, не то просто странным. Каждый раз перед сном, когда не надо было ночевать под открытым небом, он делал зарубки на стене своей казарменной комнаты, отсчитывая дни своего пребывания здесь. Сон его был глубок и заполнен лишь неясными образами, не имеющими ничего общего ни с людоедом, ни с той бойней, через которую ему пришлось пройти. Когда счет зарубкам пошел на третий год, и очередная осень сменилась очередной зимой, такой же холодной и промозглой, как и все остальные, граф неожиданно объявил, что они готовы выступать: слухи донесли, что видели людоеда дюжину дней назад у соседней деревни, что за рекой. Джимми к тому времени уже не был немощным сопляком, а был, как и всякий солдат, обучавшийся у графа, сильным и ловким, готовым в любой момент встретиться с людоедом лицом к лицу и отдать за это, если понадобится, свою жизнь, а потому он больше не боялся и поджилки его не тряслись, когда вместе со всеми он собирался в самый важный в своей жизни путь. Выступили они, как и положено, на рассвете и через двое суток достигли реки. Граф не велел переправляться до утра, а потому заночевали на берегу, обмениваясь напутствиями перед скорой битвой: никто, кроме Джимми, не видел раньше людоеда живьем, и встреча с ним будоражила их умы, мешая спать и являясь пищей для всевозможных пересудов и баек. Джимми баек не травил, лишь сидел у костра угрюмо и смотрел в огонь. Спать не хотелось. Он знал, стоит сомкнуть глаза — и тут же явится перед ним людоед, как являлся раньше, перед той, самой первой их встречей, но Джимми не хотел его видеть, потому что страх, хоть и вытесненный изнурительными тренировками и долгими речами графа, обещавшего скорую расправу над жуткой тварью, все равно еще жил где-то внутри него, свернувшийся в клубок, словно змей, и готовый в любой момент броситься на Джимми и пожрать его с потрохами. Наутро переправились на тот берег: легко, без промедлений, словно сама природа благословляла их на этот бой, и оттого все солдаты, кроме Джимми, были в приподнятом настроении, но лишь до тех пор, пока не достигли деревни. Джимми знал, что увидят они там, но не знали остальные. Вновь та же картина, будто вернулся он на три года назад и снова стоит перед деревушкой, что находилась под склоном холма: такие же обвалившиеся дома с почерневшими провалами окон, такие же кровавые следы и такая же гнетущая, напряженная тишина. А потом, точно как в первый раз, зашевелился один из домов, поднялся на ноги, развернулся… и началась битва. В этот раз никто не пытался взять людоеда в тиски. Шли напролом, единым отрядом, и каждый как молитву повторял про себя: на два пальца ниже под ухом, в кадык, в глаз или в живот меж пластин, если получится дотянуться. Каждый был при оружии. Каждый знал, кто умрет. А позади них на коне замыкал строй граф, чье мастерство стоило целого отряда: стоял и ждал, когда они, как верные псы, загонят ему добычу прямо в руки, потому что никто другой не сможет убить людоеда взаправду, кроме графа, это понимал каждый. Когда грянули первые залпы и полилась первая кровь, тогда точно стало все точь-в-точь как в ту первую битву, это Джимми сразу понял, но теперь уже четко уяснил, что смотреть в спину нельзя, надо действовать, надо гнать людоеда, покуда есть силы. Ухо-кадык-глаз-живот, ухо-кадык-глаз-живот… Джимми мог забыть, каким именем нарекла его матушка при рождении, мог забыть, сколько пальцев у него на руке, но это не забыл бы никогда, так сильно вдолбил в них это граф за три года. Людоед был зол. Казалось, он стал еще больше и еще свирепее, чем во время их первой встречи, и теперь Джимми не достал бы ему даже до колена, разве что в прыжке, как граф учил. Он видел, как прыгали другие солдаты, слышал, как грохотали ружья, но ничто не брало людоеда, ни порох, ни металл. Словно дикий медведь, метался он из стороны в сторону, расшвыривая их, и пусть они выглядели уже не как жалкие слепые котята, но все равно не как охотничьи псы, способные загнать зверя. Солдаты валились на землю, кто раздавленный мощными руками-лапами, кто с пробитой головой, а кто и вовсе разорванный пополам. Стоны, крики, запах крови… Джимми снова был глупым новобранцем, который впервые столкнулся со смертью, и чтобы не чувствовать, как трясутся колени, он прицелился и выстрелил, как учили, на два пальца ниже под ухом и сразу — в кадык, чтобы наверняка. Ни один выстрел не сразил людоеда, но лишь разозлил. Наконец они встретились, наконец людоед по-настоящему видел Джимми, вживую, не во сне, и шел к нему, давя огромными ногами тех, кто еще мог уцелеть, но тут между ними возник граф. Джимми успел увидеть его лицо, и это было лицо человека, который пришел, чтобы убить и чтобы умереть. Ему вспомнилось, как солдаты на привале говорили: когда-то людоед убил всю его семью, всех, кто был в доме, даже младенца не пожалел, и когда граф вернулся домой с охоты, то застал лишь огромные следы, ведущие к лесу, и окровавленные останки жены, детей и слуг. С тех пор вся жизнь его была посвящена подготовке к этой последней, самой важной битве. И сейчас, когда он наконец встретил давнего врага своего, лицо его было столь ужасно, что Джимми ни на минуту не усомнился: убьет. Граф не стал спешиваться, лишь подъехал ближе и прокричал что-то людоеду, чего Джимми расслышать не мог, так заложило ему уши эхом выстрелов и криками соратников. Но людоед услышал, потому как посмотрел на графа осмысленно, будто не тварью безумной был, а живым человеком, протянул руку и выхватил графа из седла, поднося к лицу. Что он хотел, рассмотреть его или сожрать целиком, Джимми так и не узнал, потому что в ту же минуту, как граф оказался перед лицом людоеда, он выстрелил, но не из ружья, а из того самого странного устройства, что видел Джимми нынче на привале, когда граф прилаживал его к себе вместо наручей, но смысла его разгадать не смог. И не просто так выстрелил граф, а прямехонько в глаз, а через глаз и в самый мозг людоеда, так он им объяснял когда-то. Людоед взревел и сжал графа до хруста, отчего обезглавленное тело его кулем рухнуло на землю, а потом и сам зашатался, завертелся, зажимая руками окровавленную морду, и рухнул на землю так, что Джимми едва устоял на ногах. Подождав немного в оцепенении, он наконец осмелился подойти ближе к той глыбе, что была некогда жутким людоедом, и выстрелил ему, прицелившись, ровно на два пальца ниже уха, чтобы уж наверняка: хотел выстрелить во второй глаз, но не смог, потому как лицо людоеда обращено было к небу. Так Джимми остался один посреди разрушенной деревни, посреди трупов, рядом с убитым людоедом, и вдруг, оглядевшись, почувствовал, как от вида разорванных тел и от густого, словно кисель, разлившегося в воздухе запаха крови в нем пробуждается звериный голод. И вспомнил он то, чего вспоминать не хотел вовсе: как после первой битвы с людоедом возвращался к людям, но не удержался и захватил с собой оторванную руку Джека-дурака, рассудив справедливо, что ему она больше не понадобится. И как глодал ее, дрожа не то от страха, не то от холода, но не от отвращения вовсе, а скорее от голода. И стоило вспомнить это, как голод его только усилился. Оглядевшись еще раз, он вдруг подумал: никто не рискнет сунуться сюда вслед за пропавшим отрядом графа, ибо слава людоедова уже достигла их города, и мало смельчаков найдется, кто захочет проверить, что стало с ними. А если и рискнут, то невелика потеря, его против людоеда воевать учили — что ему какие-то люди. Холодно вокруг, подумалось Джимми, снега до весны пролежат. Мясо в снегу, как известно, много дольше хранится, чем в тепле, а мяса у него теперь достаточно, на много недель хватит… Он подошел к телу графа, присел, поднимая его на руки, и вонзил зубы туда, где размозженная грудная клетка обнажила свежее мясо. Запах крови опьянял, а вкус мяса будоражил мысли, и только об одном задумался Джимми: сможет ли он стать людоедом еще больше и еще сильнее, чем был этот людоед, и сможет ли он победить своего графа, когда придет время?.. Этой ночью ему снилось, что стоит он один посреди поля, утопая головой в облаках, и на ногах у него ботинки, что человеческой кожей подлатаны и человеческими волосами подвязаны. Стоит и ждет чего-то, а чего — и сам не знает.