Научи меня

Чужие ладони закрывают глаза. «Бу!» — раздается над ухом. Разумеется, он не боится, но все равно подыгрывает. Это их давний ритуал. — Испугался? — спрашивает она со смехом, обнимая его со спины. — Ты меня когда-нибудь со свету сживешь, вздорная девчонка! — ворчит он, стараясь, чтобы она не заметила его улыбку. Она всегда такой была — вздорной, немыслимой, неугомонной. Он ее помнит еще ребенком, с этими дурацкими хвостиками на голове, круглым лицом и противным голосом, как у всех детей. «Бу!» — говорила она, и он пугался, потому что ему положено пугаться. Работа у него такая, чтобы они не расслаблялись, чтобы не забывали, кто они есть. А потом все пошло наперекосяк. Она должна была уехать навсегда, никто не возвращается в Лентяево, когда перестает быть ребенком, кроме мэра, Бесси и еще нескольких горожан, нужных для поддержания порядка. Но она вернулась, еще не взрослой, но уже подростком, такая же несносная, как и всегда. Это лето он запомнил надолго. Не было никаких других детей, но она запросто заменила их в одиночку. Она будила его, когда он пытался уснуть на скамейке в парке, она устраивала гонки на самокате, и пусть это были гонки для одного участника, ее это не смущало. Она рушила все его планы и портила все попытки побыть в тишине и одиночестве. И, что самое ужасное, кажется, ей это нравилось. И она снова вернулась через год. И еще через год. И даже в тот год, когда Лентяево покинул Спортакус. Она приходила, и приходила, и приходила. Снова и снова пыталась вытащить его из норы, расшевелить и заставить играть по своим правилам. Однажды она сказала то, что действительно его рассмешило. Ей было уже шестнадцать или семнадцать, он не считал, когда она заявила, стоя на пороге его лаборатории: — Тебе не стоит ложиться спать слишком поздно, а то быстро постареешь. Он смеялся так, что разбудил сову, спавшую на крышке люка. Он думал, что она спросит о причинах его смеха, но она не спросила. Просто надулась, как обиженный ребенок, и убежала. Впрочем, тогда она еще была самым обычным обиженным ребенком, по крайней мере для него. Но через два года все уже было иначе. Он надеялся, что назойливая девчонка навсегда убралась из его жизни, как убрались один за другим все они, оставив его наедине с благословенным покоем, но она снова влезла в его жизнь по лестнице, ведущей из люка прямиком в дом. — Ты никогда не постареешь, — она не спрашивала, она утверждала. — Почему ты так думаешь? — Стефани мне все рассказала. Ты и Спортакус, вы не стареете, потому что вы… — он закрыл ей рот ладонью. Она смотрела на него, хлопая глазами, и ему запомнились ее дурацкие хвостики, словно привет из детства, когда она вдруг поцеловала ладонь. Он в ту же секунду отдернул руку и отпрянул, рассердившись, но было поздно. Она уже снова что-то себе придумала. — Никогда не говори этого вслух, глупая девчонка, поняла? Она кивнула, но смотрела так, будто вообще не слышала, что он говорил. — Повтори. — Я никогда не… Робби, можно я тебя поцелую? — Что ты такое придумала? Проваливай из моего дома, малявка, и чтобы я больше тебя здесь не видел! Она действительно ушла и, кажется, обиделась. Но позже вернулась, чтобы все-таки его поцеловать. Это был поцелуй со вкусом вишневой жвачки и сладкого крема, и ему это понравилось. Он не хотел привязываться к ней, как к любому смертному, чьи дни так или иначе сочтены, но она сама привязала его к себе. — Не приходи сюда больше, — сказал он однажды, и это прозвучало жалко. Она сидела на крышке люка и болтала ногами. Ей было уже тридцать или около того, он не считал, и первые морщинки пробивались в уголках глаз. У них уже было множество поцелуев со вкусом жвачки и крема, множество безумных ночей и совместных шалостей, но это все было не то. Она спросила только: — Почему? Он знал, как ответить. — Ты скоро состаришься и умрешь, глупая девчонка. А у меня впереди — вечность. — Но ведь тебе будет скучно без меня? — Не выдумывай. — А ты перестань отводить глаза. Посмотри на меня, Робби. Разве тебе не будет одиноко? — Пфф! Вот еще. У меня есть большое оранжевое кресло, машина для приготовления тортов и любой механизм, какой я только пожелаю изобрести. Разве мне может быть одиноко? — Конечно! Когда ты один, шалости кажутся и вполовину не такими веселыми, чем когда мы проворачиваем их вместе, разве нет? Это было правдой. То, чем она подкупила его. Она любила его дразнить, но еще больше — помогать ему дразнить кого-то другого. Она помогала ему, в городе появлялись дети, что, правда, с каждым годом происходило все реже, но все-таки иногда случалось. Они вместе готовили им мелкие пакости, вместе попадали в переделки и вместе из них выбирались. — Тебя все равно надолго не хватит, — он не согласен был признать поражение, нет. Только не в этот раз. — А если я стану такой, как ты? — Не станешь! Он не знал, почему одна только мысль об этом его пугала. Разделить вечность с кем-то казалось самым кошмарным из его снов. Особенно с кем-то, кто понимает тебя слишком хорошо, чтобы держать его на расстоянии. — Ты не сможешь, — добавил он тише, не глядя ей в глаза. — А вот и смогу! Робби, ты ведь стал таким, а не родился. Значит, и у меня получится. — У тебя не получится, — он чувствовал, что его защита тает, как мороженое в жаркий полдень, — ты не умеешь… Она подошла очень близко и привстала на носки, заглядывая ему в глаза. От нее пахло вишневой жвачкой и надеждой. Она положила руки ему на плечи. — А ты меня научи.