О злодеях и героях

Это был худший день в жизни Робби Злобного. Если бы он знал, что все закончится именно так, он бы никогда не приехал в Лентяево, он выбрал бы себе другой городок где-нибудь в глуши, возможно, даже на Аляске или в Антарктиде, только бы оказаться как можно дальше от этого места. Он понимал, что рано или поздно в Лентяево появится свой супергерой. Настоящий, не как Девятый, все к тому шло. Но черт возьми, почему из нескольких сотен самых разных супергероев по всему миру откликнулся именно этот? Робби узнал его сразу, а если бы даже и не узнал — сердце бы подсказало. То самое, что предательски заныло, как ныло каждый раз перед тем, как очередная его безумная затея заканчивалась крахом. В этот раз оно болело особенно сильно, как будто намекая, что всей его спокойной и размеренной жизни обычного злодея пришел конец. — Ты — номер девять? — Нет, я номер десять. Я — Спортакус. Робби аж задохнулся при этих словах. Спортакус! Что за безвкусица, что за бесфантазица? В прошлом этого малого звали куда приличнее, да и выглядел он не так по-дурацки, словно только что сошел с обложки комикса. Когда-то он был другим. Мальчишкой с острыми ушами, белобрысой макушкой (но кончики волос уже начали темнеть — эльфы, куда деваться) и открытым, честным лицом. Нет, лицо осталось таким же, это глупо отрицать, вот только Робби больше ни на грамм ему не верил. «Я сделаю все, чтобы его не было в этом городе» — твердо пообещал себе Робби, и, конечно, не смог сдержать обещание. Первая же попытка прогнать наглеца встретила жесткий отпор, а потом уже он сам встретил причину всех своих бед — рано утром следующего дня, когда дети и прочие горожане вовсю видели десятый сон, а сам он еще не ложился. Они столкнулись на улице лицом к лицу, и уже бесполезно было прятаться или делать вид, что никто никого не узнал. — Так, значит, теперь ты — Робби… Злобный? — Спортакус рассмеялся, беззлобно, без желания обидеть, просто потому что ему было смешно. — Да. А что, хорошее прозвище. Я просто дописал к своему имени несколько букв. Мне не пришло бы в голову выдумывать нечто вроде твоей клички — Спор-Так-Кус. — Робби скорчил рожу, показывая, насколько глупо это звучит. — Но это не кличка, — Спортакус покачал головой, — это мое имя. — У тебя было другое! — Больше нет. — Куда же ты его подевал? Спортакус ничего не ответил, и Робби решил, что с него достаточно разговоров о прошлом. Он уже развернулся и собрался уходить, когда Спортакус его окликнул. — Робби, ты… — Ну чего тебе еще? — Ты действительно хочешь, чтобы я покинул Лентяево? — Конечно! — Но почему? — Это мой город, неужели не понятно? Мой! До твоего появления все в нем было мое. Я не позволю какому-то выскочке занять в нем мое место. — Но ты не можешь одновременно быть и злодеем, и героем. — Нет, могу! И буду! А ты уберешься отсюда навсегда, так и знай. — Тебе неприятно мое общество? — Оно мне отвратительно! С этими словами Робби скрылся за углом, чтобы лишить себя искушения обернуться. Он и так знал, что Спортакус стоит там сейчас и смотрит на него своими неправдоподобно голубыми глазами, словно побитый щенок. Робби знал, что этот взгляд может разжалобить кого угодно, и Спортакус тоже это знал. Поэтому нельзя было дать ему даже крошечного шанса применить это орудие. Ночью Робби ворочался в своем кресле не в силах уснуть, и дело было даже не во времени: «когда лег, тогда и ночь» — считал Робби, поэтому речь шла, конечно же, о раннем-раннем утре, которое называется в тексте ночью исключительно с целью не путать читателя, ведь всем известно, что спят люди именно ночью, хотя в отношении некоторых и стоило бы сделать поправку. Причиной бессонницы Робби был отнюдь не кусок торта с масляным кремом, съеденный накануне, и не магнитные бури, даже не два литра малиновой воды с газом, нет. Причина, по которой он не мог уснуть, обладала красивым телом, скверными привычками и звалась Спортакусом. Как мог, Робби гнал от себя воспоминания об их совместной юности, но они все возвращались и возвращались, кружили рядом, словно хищные птицы, заставляя его злиться. — Робби, ты будешь моим другом? — спрашивал остроухий мальчик из его сна, протягивая ему руку. Его ладонь была узкой и немного влажной, и очень сильной. — Я не знаю, что такое — быть другом, — отвечал он ломким мальчишеским голосом. Он и правда не знал. В той, другой жизни, откуда он сбежал в страну эльфов однажды во время сильной снежной вьюги, в коротких штанах и рваных ботинках на босу ногу, едва не замерзнув насмерть, — в той жизни друзей не было. Не у него конкретно, а просто как понятия. По крайней мере, он так считал. — А я тебя научу, — обещал ему остроухий мальчишка и тянулся с объятиями. Эльфы по своей природе очень тактильны, по крайней мере, пока маленькие — это первое, к чему Робби пришлось привыкнуть. Остроухий мальчишка и правда учил его дружбе. Приручал медленно, словно дикого зверя. Был ли в этом какой-то личный интерес, или это просто их природная склонность — заботиться обо всем, что слабее их, Робби так до конца и не понял, но однажды все-таки сдался. Если ему так хочется, пусть зовет другом, лишь бы не выгонял. Постепенно Робби даже прикипел к нему какой-то ломкой, болезненной привязанностью, как бездомный щенок к забравшему его домой человеку. Тем больнее было, когда все это рухнуло, словно карточный домик. *** «Надо его прогнать». Почему такая простая мысль не пришла ему в голову сразу? Конечно же, это так просто. Он прогонит Спортакуса и… и все будет как прежде. Наверно. В глубине души Робби понимал, что как прежде — не будет. Как прежде было прежде, до того, как Спортакус появился в их маленьком городе. В его, Робби, городе. Раньше Робби сам выполнял обе роли, и злодея, и героя — Номер Девять, он решил, что героям ни к чему персональные имена. Но потом что-то пошло не так, и в его жизнь голубым вихрем ворвался Спортакус. И даже если он уйдет, теперь ничто не будет как прежде, потому что Робби уже не сможет забыть. Но мысли эти, беспокойные и обреченные, были так глубоко в его душе, на самом ее донышке, что он поскорее закопал их под грудой хитроумных планов о том, как прогнать Спортакуса. И, конечно же, потерпел неудачу. А потом еще одну. И еще. То, что изначально казалось плевым делом, быстро превратилось в самую сложную задачу в его жизни. А жизнь у него была долгая и не сказать, чтобы простая. Робби на практике убедился, в чем разница между тем, кто окончил школу супергероев — и тем, кто не дошел и до середины учебного курса. Что бы он ни придумывал, как тщательно бы ни планировал свои каверзы, Спортакус всегда был на шаг, а то и на полтора впереди. Слишком доверчивый, слишком добрый и открытый, он тем не менее раз за разом утирал нос ему, Робби Злобному, гению и просто злодею. Это было немыслимо. И чем обидней было очередное поражение Робби, тем больше сил он прикладывал к составлению нового плана. Пока в один ужасный момент не вынужден был признать, что процесс изгнания Спортакуса из Лентяево нравится ему настолько, что он уже сам почти сознательно оттягивает результат. Может, и не так уж ему хочется, чтобы Спортакус уходил?.. Да нет. Бред, глупость какая. *** — Ты занимаешься спортом! Даже если бы это не было правдой, стоило об этом соврать только ради того, чтобы увидеть такое выражение лица у Спортакуса. Он был полностью обезоружен этим открытием. Робби не выдержал и рассмеялся, убирая гантели подальше. — Конечно, я занимаюсь спортом, болван. — Но тогда почему об этом никто не знает? Как ребенок малый, ей-богу. Некоторые вещи никогда не меняются. Вообще-то Робби действительно не собирался никого посвящать в свой маленький секрет, но Спортакус был без меры любопытен и достаточно бестактен, чтобы заявиться к нему без приглашения, да еще и в самый разгар тренировки. — Потому что я злодей этого города, а злодею не положено заниматься спортом. — Тогда зачем ты им занимаешься? Ну что за болван? — А как иначе мне победить супергероя, ты не думал? — Если бы ты был настоящим злодеем, ты бы так не рассуждал. — Я настоящий злодей, Спортакус. — У тебя нет кристалла. — Не кристалл делает злодея злодеем. — Это ты сам придумал? Думаю, лига злодеев с тобой не согласится. — Мне нет дела до них. Это место достаточно далеко от цивилизации, чтобы на много миль вокруг ни единая душа не знала про существование самой лиги. Пока не появился ты, больная мозоль на моей пятке. — Не очень-то приятно. — Я могу еще похуже придумать, хочешь? — Робби. — Что? Робби не нравилось, как смотрел на него Спортакус. Слишком серьезно, слишком внимательно. Как будто вот-вот собирался пожалеть его. Это был неправильно, совершенно немыслимо. Спортакус должен был сожалеть, а не жалеть. Страдать, мучиться, переживать, чувствовать себя виноватым, наконец! А не смотреть так, будто придумал его, Робби, утешать. — Ты ведь не злодей, Робби. — Злодей. Спроси любого в этом городе, я — Злодей с большой буквы, само воплощение зла! — Тогда почему тебя не взяли в школу злодеев? Робби замялся и отвел глаза. — Я не… чушь! Я сам туда не пошел. — Врешь. — Ничего я не вру! Ну, может, попробовал разок поступить, но сразу понял, что это просто бездарная трата времени. Собрание каких-то бездарей и кретинов, один в один эта ваша школа супергероев, только еще хуже. — Дай угадаю, тебя не взяли, потому что сочли слишком добрым? — Они не так сказали! — Мягкотелым? Недотепой? Ну, это уже слишком! Слушать оскорбления в своем собственном доме — немыслимо. — Проваливай! — Робби, я… — Я сказал, отвали! Прочь, брысь, убирайся! — Брысь? — Вон из моего дома! Терпению Робби пришел конец. Если Спортакус сейчас же не уйдет, он выставит его силой. Но Спортакус понял и покорно поплелся к выходу. — Робби, я не хочу, чтобы все было вот так… — Уходи, ты что, не слышал? Уходи-уходи-уходи-уходи! Робби заткнул уши и зажмурился, продолжая повторять это как заклинание, чтобы не видеть, как с плохо скрываемой жалостью смотрит на него этот выскочка. Спортакус всегда так смотрел, когда выводил его из себя. Робби не слышал шагов по лестнице, но догадался, что Спортакус ушел. Конечно, он же герой, он правильный. Он всегда уходит, если ему не рады. Вот что ему стоит уйти насовсем? Уехать из Лентяево и больше никогда-никогда не возвращаться обратно. Насколько проще все стало бы. Робби опустился на пол и бессильно обхватил руками голову: она раскалывалась. Хлопнула крышка люка. Не слишком громко — конечно же, Спортадрыщ ее придержал, но в тишине этот звук гулом отдался в больной голове. — Робби? — послышалось сверху. Голос был как будто виноватым. — Я же сказал тебе проваливать! — Да, но тут дождь. — Просто свали куда-нибудь, где его нет! — Я не хочу уходить, пока мы не поговорим. — Значит, стой там. — Под дождем? — Где хочешь! Робби злился, отчасти ещё и потому, что знал — Спортакус пробьет эту брешь. — Но так нельзя! Никто не должен стоять под дождем, тут можно промокнуть и простудиться. — Черт с тобой, ладно. Спускайся. Но как только он закончится, ты уйдешь. — Спасибо, — в голосе Спортакуса было столько тепла, что им можно было высушить все те лужи, что натекли за время их разговора. Он снова спустился по лестнице и подошёл к Робби, который не менял позы за все время их разговора. — Ты в порядке? — голос раздался так близко, у самого уха, что это заставило Робби подпрыгнуть от неожиданности. — Не пугай меня так, ты, чертов эльф! — Извини. Мне показалось, у тебя что-то болит. — Ты прав, у меня болит. Голова болит, ноги болят, вся моя жизнь болит из-за тебя! — Прости, — Спортакус вдруг опустился на пол позади него и привлек его в свои объятья, от чего Робби моментально промок. — Пусти меня, слышишь, ты?! Мне мокро! — он пытался вырваться, но, конечно же, без результата. Сильные руки держали крепко. — Прости, — Спортакус сказал это очень тихо, но Робби услышал. — Ты слишком много извиняешься, — раздражённо бросил он, передернув плечами. — За что на этот раз? — За то, что тогда случилось. Я не знаю, почему ты сбежал, но, наверное, я сделал что-то ужасно плохое и хочу попросить за это прощения. — Не знает он, — проворчал Робби, все-таки отстраняясь. — И когда болтал о нас с тобой на каждом углу, тоже не знал? — Болтал? Робби, я не… — Ну конечно! Растрезвонил на каждом углу. Посмотри-ите, это Робби-неудачник, и сегодня ночью я его трахнул! — Робби развернулся, и теперь он выглядел по-настоящему зло. — Они все на меня смотрели, все! И насмехались надо мной, ты думаешь, я не слышал, как они смеются?! — Робби, но я действительно не… — Спортакус потёр переносицу, — То есть да, я сказал им, я просто не мог не поделиться своим счастьем от того, что мы наконец вместе. Я даже не думал, что они так это воспримут… — Ты никогда не думаешь, глупый бестолковый эльф, в твоей голове просто не остаётся места для мыслей! — Наверное, ты прав, — Спортакус обречённо вздохнул, даже усы его, казалось, поникли. — Мне не пришло в голову, что для тебя это так… А потом ты сбежал, и я даже не мог узнать, в чем дело. Прости, Робби. — Не извиняйся, хватит уже. Просто проваливай, ладно? — Робби наконец встал и отошёл от него, держа руки сцепленными в замок. Под его взглядом Спортакус стушевался и тоже поднялся на ноги, нерешительно делая шаг к лестнице. — Хорошо. Но я надеюсь, мы ещё сможем вернуться к этому разговору? На этот раз Робби просто промолчал. — Да, и ещё одно, — сказал Спортакус, уже стоя на лестнице, не оборачиваясь. — Просто хотел, чтобы ты знал. Я скучал. Сильно. *** — Робби, это ты? А я уже боялся, что ты не придешь. Недоверчивый взгляд голубых глаз. Чуть заостренные уши, густая шевелюра пшеничного цвета, очерченная светом луны из окна, пересохшие от волнения губы, над которыми пробивается едва заметный пушок. И пальцы мнут одеяло так сильно, что, кажется, вот-вот прорвут его насквозь. Магнус уже не мальчишка, по крайней мере, он сам так говорит, но и Робби не мальчишка тоже. Но сейчас они оба боятся как самые последние трусы, и это стыдно. И все же Робби пришел, хотя каждый шаг давался ему неимоверной тяжестью. Пришел, чтобы сказать: он тоже хочет. Он тоже любит, хоть и не знает, что это значит. Он привязался к Магнусу, как собачонка, всюду ходит за ним хвостиком, несмотря на насмешки остальных эльфов. Он знает, Магнус — единственный, кто его не обидит и не причинит ему зла. Поэтому он пришел. — Я не боюсь, — шепчет Робби, забираясь к Магнусу под одеяло. — Я тоже не боюсь, — шепчет Магнус, прижимаясь к нему. Они оба врут, и от этого так легко и тепло, и так томно, что, кажется, целое солнце сейчас заключено между ними. Спящий Робби Злобный у себя дома, под Лентяево, мечется на кресле, словно в горячке, и стонет сквозь плотно сжатые зубы. Он не знает, что Спортакус уже спустился по лестнице и теперь смотрит на него из темноты, не смея приблизиться и успокоить. *** Оказывается, должно пройти очень много лет, чтобы однажды все встало с ног на голову. Теперь уже взрослый Спортакус таскался за таким же взрослым Робби, словно козленок на веревке, когда был уверен, что дети этого не видят. Взрослые горожане, возможно, замечали это, но тактично молчали. Спортакус все же был их героем, и другого у них не было. А вот Робби это раздражало все сильнее. Нельзя было из дома спокойно выйти, чтобы рано или поздно неподалеку не показался знакомый силуэт. У Робби даже аллергия на синий цвет вырабатываться начала, честное слово! Неудивительно, что однажды он не выдержал. — Ну? Чего ты хочешь? — Поговорить. — Говори. — Прямо здесь? Робби демонстративно огляделся. Редкие горожане поспешно сделали вид, что заняты своими заботами, торопятся и вообще уже уходят. — Тебя что-то смущает? — Давай хотя бы на лавку присядем. — Нет уж, говори здесь. Некогда мне с тобой рассиживаться. Спортакус подошел ближе и от этого у Робби почему-то начали дрожать колени, и сердце застучало так громко, что можно было услышать на другом конце города. «Я не боюсь!» — соврал он про себя, как в детстве, и облизнул пересохшие губы. Кажется, Спортакус заметил это, потому что едва заметно улыбнулся и сделал еще шаг вперед, так что это становилось уже попросту неприличным. — Я был неправ, — тихо сказал он. — Я виноват перед тобой. — Мне плевать, — огрызнулся Робби, отводя глаза и стараясь дышать потише, не как загнанный вепрь. — Тебе не плевать, Робби, я знаю, — Спортакус осторожно коснулся его ладони и тут же отдернул руку, будто сам испугался своего порыва. «Он тоже боится!» — подумал Робби с неожиданным злорадством и зажмурился, когда Спортакус наклонился к нему близко-близко, опаляя жаром своего дыхания. — А еще я знаю, — сказал он на ухо Робби, — что ты давно меня простил. *** Как ни странно, со временем стало немного легче. Спортакус больше не таскался за ним как привязанный, да и разыгрывать представления для детей (которые Робби все еще самонадеянно называл своими планами по изгнанию Спортакуса из Лентяево) стало намного легче. По крайней мере, так думал Робби, сидя на огромном дереве и ожидая, когда его спасут. Ему ужасно хотелось спать и чудовищно не хотелось падать. А еще ему малодушно не хотелось, чтобы Спортакус видел его позор, и совсем уж постыдно хотелось, чтобы именно он его спас. Эти противоречия разрывали его на части, но в одном он мог себе признаться точно: любые противоречия внутри лучше, чем единогласная и всепоглощающая обида, замешанная на злости. По счастью, он давно уже не испытывал этого чувства. Не потому что простил Спортакуса — пусть даже не надеется, но просто как-то отпустил эту ситуацию, позволил ей остаться в прошлом. Там, где он был просто маленьким глупым мальчишкой в коротких штанах на подтяжках, а не взрослым умным мужчиной на дереве с подпиленной веткой. — Робби, прыгай! — Уходи прочь! Но как же хотелось, чтобы он не уходил. Чтобы остался и поймал его, сам поймал. Да, да, вот так. И еще немного подержал в руках, вот так. Хорошо-о. Просто идеально. Мысли путались, хотелось свернуться калачиком и заснуть, запах Спортакуса возбуждал и успокаивал одновременно, такой знакомый и давно позабытый. Казалось, он совершенно не поменялся за эти годы. Будто Спортакус и не Спортакус вовсе, а остроухий мальчишка Магнус, а он, Робби, вовсе никакой не Злобный, а просто напуганный и одинокий, прижимается к нему и засыпает в самых надежных и сильных руках. *** Огромная голова динозавра не только лишала Робби некоторой маневренности, но и отлично заглушала посторонние звуки. По крайней мере, именно так можно объяснить то, что он не услышал Спортакуса, забравшегося к нему в дом, пока тот не возник у него за спиной со словами: — Я подумал, тебе нужна помощь? Робби взвизгнул от неожиданности и подскочил на месте, едва не свалившись с кресла. — Т-т-ты?! Что ты здесь делаешь?! Он вертел головой в разные стороны, но, естественно, не мог ничего разглядеть. — Я видел, как ты ходишь с этой штукой, и подумал, что ты можешь ушибиться, если не будешь достаточно осторожен. — А тебе-то какое дело? — проворчал Робби, радуясь, что в этой штуке не видно, как покраснели его уши. По всей видимости, Спортакус подошел к нему еще ближе, очень близко, потому что в этот раз его голос раздался совсем рядом. — А еще я слышал, что ты кричал, будто хочешь меня обнять. — Не помню такого. И вообще, ты ведь боишься динозавров! Спортакус рассмеялся. Этот нахал просто издевался над ним! — Ну разве что самую малость. И, конечно, не таких милых, как этот. — Милых?! Да это самый ужасный динозавр на всем белом свете! — Да? Я так не думаю. — Робби почувствовал чужие руки на своих плечах, и это еще сильнее вогнало его в краску. А потом Спортакус просто схватил его и поставил на ноги, как игрушку. — Эй, перестань со мной так обращаться! — Ну же, Робби, ты сказал, что хочешь меня обнять. — Не хочу. — Но ты говорил. — Мало ли что я говорил! Уже не хочу. Отвали от меня, болван! — Всего одно объятие, Робби. — Ни за что! — Я помогу тебе снять голову динозавра. — Ни за… что? Поможешь? — После того как ты меня обнимешь. Идет? — Ну разве что один раз. И без этих твоих глупостей! — Никаких глупостей, обещаю. Я просто обниму тебя и уйду. Робби почувствовал, как сильные руки обхватили его, прижимая к себе и мягко поглаживая по спине, и это подействовало на него как самый сильный солнечный удар. Он ощутил, как голова начинает кружиться, а воздуха совсем не хватает. Его ноги подкосились, и, если бы не Спортакус, он бы просто рухнул на пол, но этот чертов эльф и здесь оказался супергероем, подхватив его на руки и бережно опустив обратно в кресло. — Извини. Это все из-за меня, да? Робби просипел что-то невнятное. — Сейчас я помогу тебе снять это, только потерпи немного. Скажи, если будет больно. Если бы Робби мог, он бы сказал. О, он бы много чего сказал, если бы ему хватило сил и дыхания, но, когда голова динозавра с громким хлопком покинула его плечи, он мог лишь хватать ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег, и пытаться восстановить расплывающуюся картинку перед глазами. Когда он, наконец, вновь обрел контроль над собой, Спортакуса нигде не было. Чертов эльф помог ему и свалил, как и обещал. Чего еще от него ждать? *** Ладно, возможно, он начал повторяться. Возможно, сидеть с чем-то большим и абсолютно неснимаемым на голове становилось его привычкой — ужасной, просто кошмарной привычкой, от которой следовало избавиться. Но сначала следовало избавиться от головы снеговика, такой огромной и такой отвратительно холодной, что Робби даже прикасаться к ней не хотелось. А всему виной было проклятое Рождество. Кто только выдумал эти праздники? Если бы не Рождество, Робби сидел бы сейчас, завернувшись в плед, поедал торт и запивал его сладкой газировкой, наслаждаясь долгожданной тишиной, потому что дети уже давно бы спали. Но нет, им приспичило отмечать праздник, и, конечно же, Робби не мог допустить, чтобы это проходило без него. За то и поплатился. Хотел устроить Спортакусу очередную пакость на Рождество и теперь был вынужден сидеть один, под землей, с огромным снежным шаром на голове, пока эти недоумки там наверху веселились. Наверняка и торт ели, и подарки друг другу дарили, и желания загадывали, и все это — без него. От обиды Робби так закипел, что шар на его голове начал потихоньку подтаивать. И все-таки была одна существенная разница между тем дурацким динозавровым случаем, про который он старался лишний раз не вспоминать, и сегодняшней снеговичной историей: снежный шар не пропускал звуков. Вообще, по правде говоря, в нем и дышалось-то с трудом, и был велик риск подхватить простуду или еще что похуже, но невозможность слышать, что происходит вокруг, беспокоила в этот момент Робби гораздо сильнее, потому что появление Спортакуса в своем доме он, конечно же, прозевал. Осознание пришло к нему слишком поздно, когда его против воли выдернули из кресла, заставив вскрикнуть от неожиданности (хвала всем снеговичным богам, которые не позволили никому услышать этого!), и начали стягивать с головы огромный, тяжелый, местами подтаявший ком снега. Очутившись на свободе, Робби начал стряхивать с себя остатки снега, словно большой уличный пёс, стараясь не встречаться взглядом с тем, кто стал свидетелем его позора. Не хватало еще его благодарить. — Ты повторяешься, — Робби показалось, или в голосе Спортакуса звучал мягкий упрек, а не насмешка или издевательство? Он недоверчиво покосился на Спортакуса, но тот даже не улыбался. — Поучи еще меня, — проворчал Робби и плюхнулся обратно в кресло. Надо убрать то, что осталось от снежного шара, но, может, оно как-нибудь само? — Зачем ты пришел? У вас там праздник, вот и иди веселиться со своими детишками. Спортакусу пожал плечами. — Праздник закончился, дети уже легли спать. — Значит, и тебе пора. Вали в свою кроватку, а то не выспишься и будешь вялым, как вареный овощ. — Я пришел отдать тебе твой подарок. Ты выронил его по пути домой. Спортакус все еще не улыбался, но в глазах плескалась усмешка, и усы чуть заметно подрагивали. Робби фыркнул. — Ничего я не выронил, а выкинул. Не нужно мне это старье. Спортакус подошел ближе и вдруг без предупреждения уселся к нему на колени. Пара красных носков в подарочной коробке полетела на пол. — Эй, что ты удумал! — Робби попытался столкнуть наглеца, но добился лишь того, что Спортакус сильнее прижал его к креслу, не давая двигаться. Кресло предательски скрипнуло пару раз и, наконец, разложилось, заставляя Робби опрокинуться на спину. Спортакус вовремя сориентировался и не упал следом всем своим весом, а лишь навис над ним, опираясь на руки. — Так вот как это работает, — пробормотал он, и его усы, Робби был готов поклясться, самодовольно встопорщились. — А я уже начал беспокоиться, что ты спишь сидя. — Уходи прочь! — Робби попытался пнуть Спортакуса, но и эта попытка оказалась неудачной. Спортакус лишь ухмыльнулся и наклонился к нему, целуя чуть пониже уха. — Ну уж нет. Сегодня Рождество, а это значит, что должны сбываться все мечты. Я никуда не уйду, Робби, и тебя не отпущу. Спортакус снова поцеловал его, на этот раз в шею, отогнув ворот рубашки Робби — сильно, собственнически, так, что наверняка останется след. Хорошо, что ворот его надежно скроет. — Ты же знаешь, что я хочу сделать? — спросил Спортакус, заглядывая ему в глаза, в то время как его рука обхватила член Робби сквозь штанину и несильно сжала, вырывая из груди непрошеный стон. — Да. Нет. Не знаю. Отвали от меня, я не хочу! — Врешь, — рассмеялся Спортакус, глядя на то, как натянулась ткань брюк Робби в районе паха. — Ты тоже этого хочешь. Робби зажмурился. «Я не боюсь!» — шептал он про себя. Пусть это поскорее закончится? — Давай же, Робби, не трусь. Я помогу тебе раздеться. И он действительно помогал. Или мешал. Робби не мог понять, но эти руки — о, они были везде и сразу, они расстегивали молнию на брюках и тут же принимались оглаживать ягодицы Робби, а потом вдруг оказывались у него в трусах, и снова возвращались на ягодицы… у Робби кружилась голова. Всего этого было слишком много, слишком быстро — слишком невыносимо для него. — Прекрати, — шептал он, закусывая губу чуть не до крови, и тут же сталкивался с напором чужих губ, словно Спортакус вознамерился стереть поцелуями все его протесты. Наконец они оба остались без одежды, и от осознания этого у Робби снова душа ушла в пятки. Спортакус выудил откуда-то тюбик — не иначе как готовился! — и выдавил себе на ладонь немного смазки. — Робби, — прошептал он и свободной рукой заставил его перевернуться на живот. — Я обещаю, в этот раз все будет совсем не так. Я тогда просто не знал, как надо, я не хотел сделать тебе больно. Я больше не ошибусь. Почему-то его слова не успокоили, а напротив, вызвали в Робби бурю негодования — откуда же это, интересно, Спортакус теперь знает, как правильно? От кого? Робби дернулся, но был тут же остановлен и возвращен обратно сильной рукой, которая придавила его к креслу, словно камень. Спортакус на пробу вставил в него один палец, и это было терпимо, но лишь до тех пор, пока он не начал им двигать. Робби напрягся, потом шумно выдохнул и попытался расслабиться, успокаиваемый легкими поцелуями в плечо и в щеку. Спортакус растягивал его медленно и настойчиво, что совсем не было похоже на него, такого быстрого и решительного, прежде чем добавить еще один палец, от чего Робби непроизвольно выгнулся и застонал. Это было выше его сил. Спортакус одними пальцами вытворял с ним что-то такое, что лишало его остатков самообладания. Он стискивал зубы и поскуливал, насаживаясь на пальцы, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не начать стонать в голос. А, когда терпеть уже стало невмоготу, Спортакус вдруг отпустил его, убрав пальцы и заставив позорно дернуться следом. — Тише, тише, — прошептал он и еще раз поцеловал Робби, на этот раз — в щеку, а потом направил свой член ко входу и медленно надавил. От неожиданности Робби весь сжался, но потом успокоился, расслабился под легкими поглаживаниями и поцелуями, и Спортакус вошел в него плавно, одним движением, вырывая, наконец, громкий, во весь голос стон. Это было уже не просто слишком, это было за гранью, и Робби выгнулся, насаживаясь, подставляясь, позволяя брать себя так, как Спортакус этого хочет. Он хотел, но не смог продержаться долго, и кончил вскоре после этого, а Спортакус вышел из него и кончил следом, заливая его своим семенем. Робби ждал, что Спортакус, обессиленный, упадет ему на спину, как было в ту первую их ночь, но этого не случилось. Он какое-то время нависал над ним, расставив руки по обе стороны от Робби и переводя дыхание, а потом перекатился на бок и лег рядом, закидывая на Робби ногу и обнимая одной рукой. Чуть позже, когда Робби уже почти спал, Спортакус все-таки поднялся, чтобы принести из ванной влажное полотенце и обтереть его, а потом лег обратно, накрыл их обоих неизвестно где найденным одеялом и уснул. Утро началось с громко хлопнувшей дверцы холодильника и недоуменного возгласа Спортакуса: — Робби, ты что, ешь овощи?! *** Сложнее всего было делать вид, будто ничего не изменилось. Их совместные игры с детьми становились все двусмысленнее — теперь Робби уже был готов признаться перед самим собой, что это были именно игры, спектакли, которые они разыгрывали, чтобы детям было весело. Но тем не менее он все чаще стал ловить на себе внимательные взгляды Спортакуса в самый неподходящий момент. Тот смотрел на него оценивающе и жадно, словно глазами поедал — а Робби всегда говорил, что фруктово-овощная диета до добра не доведет! И секс, конечно же секс, по вечерам, когда дети уже разошлись по домам, а режим Спортакуса позволял «пошалить» еще пару часов, но чаще — по утрам, когда Робби еще не ложился, а Спортакус уже проснулся, был бодр и необычайно возбужден, во всех смыслах этого слова. Иногда Робби думал, что будет, когда горожане узнают об их отношениях? Не «если» — «когда», потому что скрывать это бесконечно было бы просто невозможно, ведь все настолько на поверхности, насколько только может быть. Однажды, когда Спортакус практически раздел Робби, облаченного в костюм гигантского банана (что выглядело даже нелепей, чем звучало), Робби на минуту подумал, что вот прямо сейчас их и разоблачат, таким взглядом смотрел на него Спортакус в этот момент. Но все обошлось. Если дети и заподозрили неладное, то виду не подали. Вообще Спортакуса откровенно заводили все эти нелепые перевоплощения Робби. «Ты как будто становишься другим человеком» — сказал как-то Спортакус, снимая с него костюм Роберто Великолепного, циркового ведущего — один из немногих костюмов, в которых Робби действительно был великолепен. Спортакус не позволял ему раздеться после очередного представления, устроенного для детей, предпочитая самолично снять все, что Робби на себя нацепил, нередко сопровождая это комментариями разной степени пошлости — и от кого только нахватался? Если бы дети услышали, как их герой на полном серьезе называет Робби «безумно сексуальным» и сравнивает его зад, облаченный в полосатые обтягивающие штаны, с «самым крепким арбузом», возможно, они бы пересмотрели свое отношение к Спортакусу, но Робби не был настроен делиться этой информацией. *** Конечно, у Робби был специальный календарь, в котором он отмечал дни рождения всех жителей Лентяево, злодей он или не злодей? Но самым главным, самым ярко-ярко-красным днем в этом календаре был день рождения самого Робби, первое декабря. На самом деле, конечно, это было обманом. Никакой это был не настоящий день рождения. Когда Робби пришел в школу супергероев, худой, замерзший и озлобленный на весь мир, он оставил за порогом свою старую жизнь, целиком, как ненужный хлам, а вместе с ней остался и его день рождения, он и думать о нем забыл. А потом появился Магнус. «У каждого человека должен быть свой день рождения! Не может быть, чтобы у тебя его не было!» Как всегда, упрямый до невозможности. «Давай тогда считать твоим днем рождения тот день, когда мы нашли тебя?» Почем бы и нет? С тех пор у Робби-тогда-еще-не-Злобного появился свой красный день в календаре, такой же ненастоящий, как почти все в его жизни. И вот, сидя в кресле и завернувшись в плед, он играл в злодея, у которого сегодня день рождения. О котором, конечно же, не вспомнила ни одна живая душа в Лентяево. Очень злого злодея, просто суперзлодея, который мечтал стереть с лица Земли весь этот глупый город, и сделал бы это непременно, если бы не было так лень вставать. Ладно дети, ладно мэр и прочие, но Спортакус? Этого Робби простить никак не мог. Злые слезы сами предательски наворачивались на глаза. Любой злодей будет беспомощен перед обстоятельствами, если никто не поздравит его с днем рождения. Минуты тянулись ужасно медленно, словно кто-то превратил их в пастилу. На улице громко шумели дети: играли, надо думать, или устраивали себе очередное «приключение», Робби не хотел об этом даже думать. Его голова раскалывалась, а обида росла в груди как снежный ком. Несколько раз Робби удавалось заснуть, но его тут же опять будили громкими воплями. С этими несносными детьми совершенно невозможно побыть в покое, даже в свой день рождения! Наконец, ближе к вечеру, когда солнце в окуляре телескопа наконец стало клониться за горизонт, громко хлопнула крышка люка, заставив Робби поморщиться — головная боль не терпела подобных звуков. — Робби, ты здесь? — осторожно поинтересовался сверху знакомый до зубной боли голос. — Мгм! — невнятно промычал Робби, надеясь, что этот ответ донесет до Спортакуса всю степень его негодования. — Робби, можно, мы войдем? Со мной тут дети… — Проваливайте, — намеки, видимо, они не понимали. — Но Робби, у нас кое-что для тебя есть. — Ладно, что там у вас? — даже головная боль может потерпеть, когда в игру вступает любопытство. Первым вниз спрыгнул Спортакус, легко, как проделывал это уже сотню раз. Он протянул руки, и спускающаяся следом Стефани передала ему… да-да, Робби не привиделось, это был торт. Самый настоящий огромный деньрожденственный многоуровневый торт с кремом и сахарными фигурками! Робби замер, растерянно открывая и закрывая рот, не в силах вымолвить и слова. — С днем рождения! — прокричали несносные дети, которые, конечно же, успели спуститься вниз и теперь облепили его со всех сторон. А посреди всего этого безумия стоял Спортакус с тортом — его, Робби, тортом! — и улыбался своей самой дурацкой улыбкой. *** — Ну что, ты больше не дуешься? — Спортакус сидел перед ним на корточках и заглядывал в глаза, словно нашкодивший щенок. В руках он держал тарелку с куском торта, к которому Робби пока не успел притронуться. — Дуюсь. Вы могли предупредить меня. — Робби закусил губу, чтобы не улыбнуться. Спортакус должен осознать, что поступил неправильно. — Но Робби, сюрпризы так не делаются! Мы хотели, чтобы это стало неожиданностью для тебя. — И поэтому вы бросили меня одного на весь день? — Робби фыркнул, и от этого верхушка кремовой розы разлетелась, попав Спортакусу прямо на лицо — немного на щеку и большая капля аккурат над левой бровью. Робби не удержался и протянул руку, стирая крем, а потом облизнул пальцы. То, как завороженно смотрел на него Спортакус в этот момент, заставило его думать, что вечер обещает быть очень продуктивным. И шумным. — Если ты не перестанешь дуться, — Спортакус специально понизил голос до шепота, он знал, что это действует на Робби возбуждающе. — То мне придется кормить тебя с ложечки, как ребенка. — Ха! Только попробуй! — Робби откинулся назад и скрестил руки на груди, но сбившееся дыхание выдало его с головой. Спортакус хитро улыбнулся и зачерпнул ложкой крем. — Ну же, Робби, просто попробуй это, — Робби попытался увернуться, но потом все же сдался и открыл рот. — Вот видишь? — Спортакус не скрывал ликования, улыбаясь широко и ярко, и от этой улыбки что-то в груди Робби сжалось. Ну разве можно сердиться, когда он так… когда он такой? Расправившись с кремом, он притянул к себе Спортакуса, отчего тот тихо рассмеялся, едва успев поставить тарелку на пол. Конечно, из них двоих только Робби услышал, как тихо хлопнула крышка люка: в конце концов, это был его дом, и он знал в нем каждый звук. — Ну же, поздравь меня как следует, — проговорил Робби в губы Спортакусу и улыбнулся так, как улыбаются победители. За спиной Спортакуса, на лестнице, ведущей в дом, замерла с раскрытым ртом и округлившимся от удивления глазами Стефани. Она постояла какое-то время, глядя, как они целуются, а потом так же тихо, на цыпочках вернулась обратно. Повторный хлопок крышки люка опять услышал только Робби. *** Теперь, когда Стефани знала об их отношениях, стало во многом легче и даже как-то интереснее. Спортакус, наивный чурбан, конечно же не замечал изменений в ее поведении — зато замечал Робби. Все эти ее намеки, взгляды, которые бросала она на них исподтишка, когда думала, что никто не замечает, это все было так по-детски неприкрыто, будто она написала себе прямо на лбу яркой краской «Я знаю ваш секрет!» — но Спортакус все равно не обращал на это внимание. — Спортакус, мы хотим устроить грандиозный праздник! — Это же замечательно, Стефани! (они часто общались так восторженно, со множеством восклицательных знаков, что порядком раздражало Робби) — Как ты думаешь, может, стоит позвать и Робби Злобного? — Робби? Не думаю, что ему интересны наши праздники. — Ну как же, я уверена, ему очень скучно и одиноко все время сидеть под землей одному. Робби от души хохотал, слушая подобные разговоры. — Спортакус, Пиксель сказал, что у него не получается доделать механизм для робота, с которым можно играть в настольный теннис. Как ты думаешь, Робби Злобный может помочь нам? Я слышала, он хороший инженер. Лучший инженер во всем Лентяево, а то и далеко за его пределами, в этот момент даже немного оскорбился. — Даже не знаю, Стефани… — Может, ты сходишь и спросишь у него? Пожалуйста, Спортакус! Да, жить определенно стало интересней. Конечно, Стефани совершенно не шла роль сводницы, но, пока она ограничивалась только словами и не пыталась переходить к активным мерам, Робби все устраивало. *** Одно не нравилось Робби в этой их новой жизни со стабильными отношениями: скорость. Все, что они делали вдвоем, так или иначе подстраивалось под ритм жизни Спортакуса, за которым Робби, откровенно говоря, совершенно не поспевал. Их секс всегда был слишком быстрым, как забег на скорость, слишком эмоциональным, порой даже слишком грубым и походил больше на борьбу, чем на занятие любовью. Не то, чтобы Робби был романтиком, нет. Но даже такому сухарю, как он, порой хотелось, чтобы все было немного медленнее, чтобы можно было насладиться собственными ощущениями, а не захлебываться ими так, словно попал в эпицентр цунами. Хотелось простого, размеренного секса, неторопливого, с объятиями, долгими поцелуями, чтобы можно было потом еще понежиться под одеялом, обнимая Спортакуса, а не пытаться отдышаться, ощущая себя, как загнанный зверь. Хотелось разложить Спортакуса на кресле, такого красивого, вдоволь насладиться открывающимся видом и неторопливо, хорошенько отыметь — ну хоть раз, не все же ему, Робби, быть снизу? Он знал, Спортакус не имеет ничего против, он даже намекал Робби на это пару раз, но до тех пор, пока они будут трахаться в навязанном темпе, об этом не приходилось даже мечтать, Робби просто не сумел бы угнаться за Спортакусом, и все закончилось бы полным провалом. Но Робби Злобный не был бы Робби Злобным, если бы так просто отступил. В его голове уже давно зрел план, пока еще смутный, едва осязаемый, но начало было положено. Оставалось дождаться какого-нибудь катализатора, который запустит мысль в нужном направлении. И Робби его дождался. — Я возьму у тебя что-нибудь перекусить? Спортакус был в курсе, что у Робби холодильник завален овощами и фруктами, а Робби знал, что иногда Спортакусу требуется подкрепиться, поэтому всегда поддерживал этот запас. — Хорошо, только торт мой не трогай, — это, конечно, было шуткой, но чувство юмора Спортакуса все еще находилось в зачаточном состоянии. — Конечно не буду, Робби, ты же знаешь, от сладкого я слабею! — рассмеялся Спортакус, а Робби моментально забыл, что делал до этого. Так и замер посреди комнаты, глядя, как перед ним из воздуха возникают сверкающие таблички. На одной было написано «СЛАДКОЕ», а на второй «СЛАБЫЙ СПОРТАКУС». Он мысленно нарисовал между ними знак «равно» и чуть не подпрыгнул от радости. Вот оно, то самое волшебное средство, которое ему поможет! Он уже проворачивал это один раз, и все сработало идеально, значит, и в этот раз ему должно повезти. Оставалось только дождаться подходящего момента. Ждать пришлось недолго. Всего через несколько дней Спортакус точно так же стоял перед холодильником Робби, спрашивая разрешение взять себе что-нибудь перекусить. Об одном он не знал: все фрукты и овощи в холодильнике были сделаны из сахара. Робби — гений маскировки, особенно когда ему это действительно нужно, а потому отличить их от настоящих можно было, только попробовав. «Ну же, Белоснежка, кусай!» — взмолился про себя Робби, наблюдая, как Спортакус берет яблоко. Один-единственный укус, и вот уже Спортакус стоит, широко распахнув глаза, и смотрит на него с таким неверием, что внутри Робби все сжимается: возможно, это была не самая лучшая идея. Возможно, потом ему придется очень долго извиняться за это. Но он просто обязан был попробовать! Ведь так? Спортакус покачнулся взад-вперед и начал медленно оседать на пол. Робби подоспел вовремя, подхватывая его на руки и перенося на кресло — ну и тяжелый же! И ведь ни грамма лишнего жира, все только мышцы. Даже завидно немного стало. Спортакус лежал перед ним, такой тихий, такой беззащитный. Он не спал и даже не был без сознания, но ослаб настолько, что не мог даже глаза открыть, не то, что ругаться или сопротивляться. Этим нужно было пользоваться, пока он не восстановил силы. Робби наклонился и провел руками по груди Спортакуса. Медленно, нежно — впервые как он хотел. Пусть это продлится совсем недолго, но это тело сегодня принадлежало ему без остатка. Расстегнув ремень и молнию на штанах Спортакуса, он замер, прислушиваясь — Спортакус тихо и размеренно дышал, будто спящий, и в себя приходить как будто пока не собирался. Тогда Робби стянул с него штаны и поддел пальцем резинку трусов. Хотелось всего и сразу, хотелось взять член Спортакуса в рот, глубоко, неторопливо, доставить ему такое удовольствие, какого он не испытывал раньше со своей этой космической скоростью — и в то же время хотелось взять его самого, целиком, оттрахать без жалости, как сам Спортакус любил его трахать, когда злился или просто был слишком возбужден. Но одновременно сделать и то, и другое было невозможно, поэтому Робби начал с первого варианта. Освободив член Спортакуса от трусов, он почувствовал, как тот реагирует на его прикосновения. Не так уж и без сознания был его герой! Робби провел рукой по всей длине члена, погладил большим пальцем головку и ощутил острое чувство, которое накрыло его словно волной, вышибая воздух. Недолго думая, Робби взял его в рот одним движением, целиком, наслаждаясь тем, как немедленно приходит в возбужденное состояние член Спортакуса. Он насаживался так глубоко, как только мог, выпускал изо рта, чтобы посмотреть на то, как трепещут ресницы Спортакуса и как густой румянец покрывает его щеки, а потом снова возвращался. Ужасно хотелось взять его, прямо сейчас, такого невинного, такого возбужденного — но нельзя. Надо сначала закончить начатое, довести Спортакуса до оргазма, тем более — он чувствовал это, — оставалось совсем недолго. Еще несколько плавных движений, и он почувствовал, как Спортакуса начинает сотрясать крупная дрожь, и сразу следом — как он изливается прямо в горло Робби. К этому Робби был не готов, закашлявшись, но все же принял в себя все до последней капли, а после облизнулся и ухмыльнулся улыбкой победителя. А вот теперь можно перейти и к главному блюду. Стянув со Спортакуса сапоги и мешающую одежду, он слишком поздно вспомнил, что там, на поясе, в специально вшитом им же самим потайном кармане лежит смазка — когда-то они решили, что именно герой должен всегда заботиться об этом, и Робби лично проконтролировал надежность крепления. И вот теперь он чертыхался, пытаясь чуть дрожащими от возбуждения руками добраться до пояса, чтобы получить вожделенный флакон. Без смазки пришлось бы туго. Он не хотел причинить Спортакусу боль, особенно в нынешних условиях, ему и так придется многое объяснять. Робби закусил губу, думая об этом, и не сразу почувствовал, что его руку перехватили. Спортакус! Нет, он еще не пришел в себя окончательно, но силы и упрямства хватило, чтобы вцепиться в Робби, как клещ, и тянуть на себя, заставляя обернуться. «Только попробуй» — безмолвно, но очень отчетливо выговорил Спортакус одними губами, и Робби понял. Взгляд Спортакуса был не просто злым — это была настоящая ярость, тихая, как зарождающаяся буря, что грозит смести с лица земли всех, кто окажется на ее пути. Робби сглотнул и освободился от хватки — это было несложно, Спортакусу пока не хватило сил, чтобы удерживать его в полную силу. А потом предпринял единственно верное в этой ситуации решение: постыдно сбежал из собственного дома, оставив разъяренного и обессиленного Спортакуса одного. Робби заночевал на лавочке в парке, накрывшись еловыми ветками, и молил всех богов лишь о том, чтобы Спортакус не вздумал искать его здесь. Заснуть ему так и не удалось, до самого утра он проворочался, съедаемый то страхом, то чувством вины, а с рассветом вернулся обратно домой. Разумеется, Спортакуса там уже не было, даже намеков на его присутствие не осталось. Более того, как понял Робби вскоре, перед уходом Спортакус методично отправил в корзину для переработки мусора все, что было у Робби в холодильнике. *** Следующие несколько дней оказались для Робби настоящим адом. Хуже всего была реакция Спортакуса: лучше бы он кричал, ругался, пытался выяснить отношения, но он просто молчал. Закрылся в себе, игнорировал Робби, как будто тот был пустым местом, и от этого внутри Робби как будто все выжигали каленым железом. Он хотел извиниться, но страх лишал его дара речи: он боялся того, что может услышать в ответ, боялся узнать, что Спортакус никогда не простит его. Лучше было жить в неведении, так, по крайней мере, оставалась какая-то надежда, которая, правда, таяла с каждым днем. Робби понимал, что надо вытаскивать голову из песка и что-то с этим делать. Не раз и не два пытался он выйти на контакт со Спортакусом, так, незаметно оказаться рядом, но каждый раз терпел неудачу. Спортакус или игнорировал его, или делал вид, что у них все в порядке, если Робби проворачивал очередную каверзу, но стоило детям уйти по домам — моментально закрывался и возвращался на дирижабль быстрее, чем Робби успевал опомниться. Это было сущим кошмаром, и Робби ничего не оставалось, как однажды запереться дома и просидеть всю ночь, вынашивая план, как вернуть Спортакуса. Ну, хотя бы попытаться. К утру план был готов — сырой, не без изъянов, но все-таки это было что-то, с чего можно было начать. Не в силах добрести до кресла, Робби так и повалился лицом на стол, чтобы проспать на нем практически до самого вечера, а с наступлением сумерек переодеться, выбраться из своего дома и отправиться навстречу своим страхам. Итак, замок с привидениями. Когда-то Робби уже был здесь, но тогда все было иначе. Сейчас башня замка стояла, опасно покосившись (не без участия Робби), и это было ему на руку. Он зашел с той стороны, где башня наклонилась почти до земли, лег на живот и подкатился поближе, так, чтобы она частично придавливала его своим весом. Это было немного жутковато, да что там, это было по-настоящему страшно, когда он ощущал, как эта огромная каменная махина нависает над ним, но ради такого случая можно и потерпеть, верно? Прежде чем приступить к выполнению следующего шага своего плана, Робби проверил маскировку: парик, пшеничные усы, старый потрепанный костюм фермера — все отлично. На первый взгляд никто не отличит его от обычного горожанина. — Помогите, помогите! Я в беде! — громко закричал Робби и принялся считать. Пять, четыре, три, два… Спортакус появился даже быстрее, чем он рассчитывал, выскочил, словно черт из табакерки, и навис над ним, удерживая башню своими большими и сильными руками. — Быстрее! — Крикнул ему Спортакус и осекся. Робби мог обмануть детей, мог обмануть мэра или мисс Деловую, но не Спортакуса. Конечно, сумерки сыграли свою роль, но, когда Спортакус увидел его вблизи, он все понял. Добродушное выражение лица сменилось холодной маской, он поджал губы и нахмурился. Робби хотел что-то сказать, дав себе обещание в этот раз успеть быстрее, чем Спортакус смоется, даже если для этого придется хватать его за ноги и валить на землю, но тут случилось непредвиденное: башня действительно начала падать. Робби понял это по тому, как изумленно распахнулись глаза Спортакуса и как напряглись в одночасье его плечи. Он изо всех сил уперся ногами в землю, но постепенно начал отъезжать назад, не в силах с этим справиться. Вот тут Робби испугался по-настоящему. Не за себя, за Спортакуса, который прямо сейчас мог запросто оказаться заживо погребенным под грудой камней. — Уходи отсюда, — процедил Спортакус сквозь зубы, хотя было видно, что каждое слово дается ему с огромным трудом. — Ни за что, — Робби поднялся и встал рядом, помогая Спортакусу держать башню. Тяжесть обрушилась на него сразу, всем весом, и он в который раз поразился, как Спортакус может быть настолько сильным, что способен выдержать это. — Уходи, Робби, она сейчас обрушится, — в этот раз в голосе Спортакуса не слышалось злости, только усталость и какая-то обреченность. Робби пришлось собрать все свое мужество, чтобы остаться. — Ну уж нет, — упрямо сказал он. — Значит, оба окажемся под завалом. Я тебя одного тут не брошу. Спортакус прикрыл глаза, как показалось Робби — смиряясь с неизбежным, но потом вновь открыл их и сказал: «На счет три, по моей команде, прыгаем в разные стороны». И они прыгнули. Так Робби сначала подумал — прыгнули. А секундой позже он понял, его просто вытолкнули из-под башни. Спортакус прыгнул не одновременно с ним, а лишь убедившись, что он в безопасности. И чуть-чуть не успел. Грохот рушащейся башни отдавался в ушах жуткой канонадой. Когда осела пыль, Робби увидел Спортакуса, распластавшегося на земле. Без сознания, частично заваленного камнями, но живого — он понял это, когда с трепетом прислонился к груди: сердце билось, сильными размеренными толчками. Значит, не все так плохо. Робби начал оттаскивать камни, освобождая Спортакуса от завала, когда тот пошевелился, приходя в себя, и молча начал ему помогать. Вдвоем они освободили ноги Спортакуса и тот смог, наконец, нормально встать, пошатываясь. Робби протянул ему руку, намереваясь помочь, но Спортакус проигнорировал его, и это означало, что у них по-прежнему ни черта не в порядке. — Спортакус, Робби, что тут случилось? — это подбежали дети. Наверное, услышали грохот. — Что стало с нашей башней?! — Ой, Спортакус, почему у тебя на лице кровь?.. Только тут Робби заметил. На лицо Спортакуса из-под шапки стекала тонкая темная струйка. Он сам, похоже, раньше не обратил на это внимание, потому что теперь поднял руку и коснулся головы где-то под шапкой, поморщился и едва слышно зашипел от боли. — Лестница, — скомандовал Спортакус хриплым голосом, задрав голову вверх, поймал слетевшую с дирижабля лестницу, примерился, словно рассчитывая собственные силы, и начал медленно взбираться в небо. *** Робби прятался. Со стороны это выглядело, будто он продолжал жить своей обычной жизнью, разве что на поверхность выходил реже, но все-таки он прятался. Отсиживался под землей, надеясь, что все само собой как-нибудь утрясется. Вид Спортакуса с окровавленной головой продолжал маячить у него перед глазами, но он боялся узнать, чем все это закончилось. Если со Спортакусом все хорошо, значит, он просто не хочет его, Робби, больше знать, и это было объяснимо. Если со Спортакусом все плохо, то только он, Робби, в этом виноват, и от этого становилось совсем тошно. Он бы и дальше продолжал предаваться самобичеванию, но… — Робби Злобный! Противная девчонка, опять она без спросу лезет в чужой дом. — Уходи, я тебя не приглашал. — Еще чего. Робби, это не смешно. Спортакус не показывался в Лентяево уже три дня, он не отвечает на письма и даже не пришел на помощь Зигги, когда тот свалился с велосипеда. Робби похолодел. Письма письмами, но если Спортакус не пришел на помощь, дело плохо. — А я тут при чем? — голос вышел каким-то страшным, горло пересохло, и язык отказывался подчиняться. — Я знаю про вас, Робби. — Ничего ты не знаешь, глупая девчонка. — Неужели ты бросишь его там? А если с ним что-то случилось? — Стефани наступала на него, пока, наконец, не приперла к стене, в прямом и переносном смысле. — Мы должны отправиться туда и узнать, что с ним. Я бы пошла одна, но я… я боюсь подниматься туда без подстраховки. Могла бы придумать что-нибудь пооригинальнее. Врать у нее получалось отвратительно, почти как у Робби — делать добрые дела. — Хорошо, — сдаваясь, согласился он. Какой бы ни была правда, лучше покончить с этим раз и навсегда, разве нет? И сделать это следовало до того, как у него в очередной раз закончится смелость. *** Робби впервые был на дирижабле, и в этом «впервые» сконцентрировалась вся гамма чувств, которые он испытывал: гремучая смесь страха и любопытства. Предыдущие полчаса, которые они со Стефани потратили, чтобы убедить дирижабль спустить им лестницу, и потом взбирались по ней, страхуя друг друга, он вспоминать не хотел. Руки до сих пор немного подрагивали, а во рту было так сухо, что впору завозить песок и обустраивать пустыню. Спортакус лежал на своей кровати, бледный как смерть. В первую минуту Робби даже подумал, что дело совсем плохо, но потом понял, что грудь Спортакуса продолжает размеренно подниматься и опускаться: он определенно был не в лучшей форме, но жив. Видимо, в тот день он добрался до кровати, повалился на нее да так и лежал все это время, не приходя в сознание, потому что только этим можно было объяснить, что он не снял шапку, не вытер кровь с лица и лежал на кровати в грязных сапогах. Робби подошел к нему и потрогал лоб: горячий. У Спортакуса жар. Возможно, еще и сотрясение, но Робби не доктор, он не сможет этого определить. Оставалось надеяться на лучшее и на волшебные эльфийские чары, которые, по слухам, позволяли им восстановиться после самых трудных переделок. — Стефани, принеси воды, — негромко скомандовал Робби, а сам стащил со Спортакуса шапку и принялся осматривать голову. На первый взгляд все выглядело не так печально, как могло бы быть: похоже, рана на голове была хоть и длинной, но неглубокой и не особо серьезной царапиной, которую было достаточно промыть и обработать антисептиком, если таковой найдется. Тут как раз подоспела Стефани с водой, и Робби принялся отмывать кровь, используя шапку в качестве губки. Спортакус что-то пробормотал, не открывая глаз, но в сознание так и не пришел. Стефани, конечно же, заметила его острые уши, даже коснулась одного пальцем, когда думала, что Робби отвернулся и не смотрит, но вслух ничего не сказала. — Нам нужна перекись или медицинский спирт, — продолжал командовать Робби. — Поищи, возможно, у него есть аптечка или что-то в этом роде. А я пока найду, из чего сделать бинты. Стефани хоть и божилась, что тоже никогда не была на дирижабле, но перекись нашла быстро, в третьем по счету из открытых ею ящиков, с большой биркой, не позволяющей сомневаться о содержимом бутылки. А вот с бинтами все оказалось не так просто: их не было, или, что более вероятно, их не получалось найти. В конечном итоге на бинты пустили полотенце, разрезав ножницами его на длинные полосы. — Ты так ловко это делаешь, — Стефани завороженно наблюдала, как Робби бинтует голову Спортакуса, придерживая ее одной рукой. — Поживи с мое, и не тому научишься, — проворчал Робби, но все же улыбнулся. Ему было приятно. Потом он взял второе полотенце, смочил его водой, хорошенько отжал и уложил на лоб Спортакуса. — Ну вот, теперь хорошо. — А дальше что? — Дальше ты будешь ухаживать за ним, менять полотенце время от времени на свежее — следи, чтобы голова оставалась в холоде. А когда он проснется, приготовишь ему морковный или яблочный сок, я думаю, свежие витамины быстро поставят его на ноги. Ты, конечно, уже поняла, что он не совсем человек. Так что если он не помер раньше, значит, выкарабкается. Нужно только подождать. — А ты? — А я пойду, у меня дел много. — Неужели ты бросишь его тут? Что ты за человек, Робби? Он же спас тебя! Робби помрачнел. — Спас, верно. А теперь не хочет иметь со мной дела. Ты глупая девчонка и ничего не понимаешь во взрослых делах, но я скажу тебе одну вещь, чтобы ты от меня отстала: Спортакус не хочет, чтобы я был здесь. Он вообще не хочет меня больше видеть. Это понятно? Какое-то время Стефани пораженно молчала, а потом подошла к Робби и спросила едва ли не с сочувствием: — Что же ты такое натворил?.. Робби отвел глаза. — Я поступил очень плохо, но ты еще ребенок, чтобы понять это. — Скажи мне, честное слово, я пойму! Для убедительности Стефани даже схватила его за руку. А, может, просто боялась, что он сбежит от ответа. — Я накормил его яблоком, сделанным из сахара. — Ох… но ведь ты и раньше так делал? И он никогда не злился на тебя так. — Да, но в этот раз я сделал это, чтобы… — он задумался, подбирая слова. — Чтобы использовать его в своих целях. Воспользоваться его бессилием. Я… обманул его доверие. Стефани смотрела на него, широко распахнув глаза — видимо, переняла эту привычку у Спортакуса, а потом вдруг размахнулась и залепила ему пощечину. Очень сильную пощечину: не зря она целыми днями тренировалась. — Как ты мог! — теперь она напоминала злую собачонку. Не такую злую, как Спортакус в тот день, когда съел сахарное яблоко, скорее просто возмущенную и негодующую. — Он же тебе доверял! Тебе! — Все сказала? — поморщился Робби. — И без тебя тошно. Пойду я. Стефани вцепилась в его руку цепко, что не вырвешься. — Ну уж нет. Никуда ты не пойдешь. Ты останешься здесь и извинишься перед ним, понятно? — Да он и слушать меня не станет, просто вышвырнет за борт. — Спортакус не такой! Я уверена, он простит тебя, если ты как следует попросишь прощения. — Да если бы я не пытался это сделать. — Значит, попытаешься еще раз. Пожалуйста, Робби, ты не должен уходить. Ты нужен ему. Конечно, он злился на тебя, но это же Спортакус. Это же Спортакус. Как все у этой девчонки просто. Робби не ответил, просто прошел обратно и сел у подножия кровати. — Довольна? — спросил он спустя какое-то время. Стефани, словно очнувшись, подбежала и села рядом. Они сидели и разговаривали так несколько часов, и за это время Робби успел несколько раз подумать, что, может, не такая она и ужасная. По крайней мере когда сидит спокойно, не прыгает и не шумит. Она спрашивала его о них со Спортакусом, старательно избегая темы последнего происшествия, и он отвечал, естественно, не забывая, что перед ним еще ребенок, и потому максимально упрощая некоторые вещи в своих рассказах. А потом вопросы кончились, и они просто сидели молча. Еще через несколько часов, когда все тело окончательно затекло, Робби не выдержал и лег прямо на пол, подложив руку под голову и свернувшись клубком. Он бы и стоя сейчас заснул, если бы не было других вариантов, а вот Стефани, похоже, еще не готова была сдаться и потому осталась сидеть. Сон навалился разом огромной бездонной черной пастью, поглотив в себе все тревоги минувшего дня и принося долгожданное забытье. *** Пробуждение было непривычным. Все тело ныло, голова раскалывалась, а в глаза светило солнце. Именно последнее обстоятельство и выдернуло его из объятий окончательно: под землей не бывает солнца. Дирижабль! Ну конечно. Робби распахнул глаза и тут же снова зажмурился от яркого света. Недовольно заворчав, он повернулся и уткнулся головой в подушку, накрываясь для надежности одеялом. Подушка? Одеяло? Робби подскочил на месте и заозирался по сторонам. Действительно, он лежал на подушке, заботливо укрытый кем-то. — Это Стефани постаралась, — раздалось с кровати. Спортакус, уже совсем не бледный, смотрел на него оттуда, чуть свесившись, и едва заметно улыбался. — Она волновалась, что ты простудишься или отлежишь себе шею, поэтому я рассказал ей, где взять постельные принадлежности. Его голос был непривычно тихим, но уже вполне здоровым, и у Робби отлегло от сердца. Он поднялся на ноги, смущаясь под пристальным взглядом Спортакуса. У них уже снова все хорошо? Или нет? Он мялся, не зная, как спросить об этом, а потом вдруг ляпнул невпопад: — Кстати, а где Стефани? Спортакус тихо рассмеялся. — Заметил все-таки. Она ушла домой, когда мне стало лучше. Морковно-яблочный сок — это ты ей посоветовал? Отлично приводит в чувство. — Ну, — Робби еще больше стушевался. — Тогда и я пойду? Только глухой не услышал бы в этом вопросе надежду, или даже скорее — просьбу. Спортакус не был глухим. — Не уходи. Забирайся лучше ко мне, я думаю, мы поместимся, — и он приглашающе откинул край одеяла. Робби глубоко вдохнул, как перед прыжком в воду, и быстро забрался к нему на постель, чтобы не передумал. Спортакус был теплым и таким родным, что у Робби защемило сердце. А еще он едва уловимо пах перекисью и кровью, но с этим они справятся. Спортакус притянул его к себе, накрывая одеялом, и Робби почувствовал, как сердце начинает биться с удвоенной частотой. — Ничего не хочешь мне сказать? — раздалось над ухом. Робби облизнул пересохшие губы. — Я поступил плохо. Я… я виноват перед тобой. Прости меня, пожалуйста. Обещаю никогда больше не вытворять ничего подобного. Его голос звучал виновато и под конец стал таким тихим, что его едва можно было расслышать. Спортакус положил руку ему на спину и начал поглаживать, словно успокаивая. — Ты мог просто попросить, — сказал он, и это прозвучало осуждающе и немного грустно. — Знаю. Я просто болван, круглый дурак, абсолютный. Прости меня? — Прощаю, — Спортакус внимательно посмотрел ему в глаза, а потом наклонился и поцеловал. — Но больше никаких сахарных яблок. Если ты захочешь быть сверху, просто попроси. А о темпе мы договоримся. *** Со Спортакусом творилось что-то неладное. Нет, в их отношениях теперь снова все было хорошо, но вот сам он как будто немного изменился, и вряд ли причиной ему была та история с сахарным яблоком. Просто он стал более задумчивым, иногда замолкал на полуслове или замирал, глядя куда-то вдаль, чего раньше с ним никогда не случалось. — Что с тобой происходит, спорта-эльф? — спрашивал Робби, скрывая волнение за привычным ворчанием, но Спортакус не отвечал. Возможно, он и сам не знал. Как ни странно, ответ дала Стефани — Робби, разумеется совершенно случайно, стал свидетелем их разговора со Спортакусом. — Не расстраивайся, Спортакус, — говорила Стефани бодрым голосом, — мы все равно останемся твоими друзьями, даже когда повзрослеем. И всегда-всегда будем приезжать в Лентяево на каникулы или просто так, обещаю! Из груди Робби вырвался тяжелый вздох. Теперь он знал, в чем дело: просто Спортакус впервые столкнулся с тем, что люди растут. *** — Почитай мне что-нибудь? Робби вздохнул. Он чертов механик, гений, инженер, а не нянька. Но отказать Спортакусу, когда он в таком состоянии, просто немыслимо. — Ты снова расклеился? — Немного. В последнее время это было обычным делом. Зимой, в ожидании каникул дети в основном сидели по домам и, конечно, неутомимый спорта-прыг грустил без них. А отдуваться приходилось одному Робби. Спортакус устроился у него на диване, пока он перебирал книги в своей библиотеке. Там можно было найти все, что угодно, от древних магических фолиантов до книг по квантовой физике, но глупый эльф предпочитал исключительно сказки. Вечный ребенок, что с него взять? Наконец, Робби выбрал. — Подвинься и дай мне сесть. Я буду читать тебе Питера Пэна. — Питера Пэна? — недоуменно вскинулся Спортакус, но место все же освободил. — Да. Держу пари, тебе понравится эта сказка. Только сначала сними шапку. Сколько раз просил не расхаживать по моему дому в головном уборе, кто вообще учил тебя манерам? Он продолжал ворчать, пока Спортакус устраивался головой у него на коленях, послушно стянув шапку и напрашиваясь, чтобы его погладили. Ну чисто щенок! Робби еще какое-то время задумчиво перебирал пшеничные кудри, но потом все же откашлялся и начал негромко читать: «Все дети, кроме одного-единственного на свете ребёнка, рано или поздно вырастают. Венди знала это наверняка. Выяснилось это вот каким образом…» Спортакус оказался ужасным слушателем. Он ворочался на коленях у Робби и вздыхал невпопад так громко, что Робби пришлось пообещать прекратить чтение, если он сделает это еще раз. После этого вздыхать Спортакус перестал, но ворочаться начал с удвоенной силой, так что в конце концов терпение Робби лопнуло, и он прогнал Спортакуса, пообещав, правда, продолжить чтение на следующий день — и обещание свое, конечно же, сдержал. Спортакус приходил к нему каждый день, чтобы лежать, уткнувшись носом в живот, ерзать, подставляясь под поглаживания, и слушать сказку. «…Когда же Маргарет вырастет, у неё тоже будет дочка, и она тоже будет улетать к Питеру Пэну, и так будет продолжаться, пока дети веселы, бесхитростны и бессердечны», — закончил читать Робби несколько дней спустя. Спортакус не шевелился, только как-то особенно грустно вздохнул. — Эй, — Робби тронул его за плечо, вынуждая поднять голову, — ты чего, Спортапрыг? — Ничего, — Спортакус глянул на него мельком и тут же отвернулся, отводя глаза, а потом и вовсе принялся тереть их рукавом. — Просто сказка так грустно закончилась. Робби пожал плечами. Грустно? Он не видел в этом ничего грустного. Обычная цикличность жизни, все бессмертные рано или поздно к ней привыкают. Но Спортакусу, очевидно, требовалось на это чуть больше времени, он и в школе супергероев всегда был самым ранимым и впечатлительным учеником. — Ну-ка, иди сюда, — он притянул Спортакуса ближе, вынуждая целиком перебраться к себе на колени. Может, он и не супергерой, но уж на это ему силы хватило. Спортакус был непривычно тих и даже почти не шевелился, лишь слабо вздрагивал, уткнувшись ему в шею. — Не вздумай разводить сырость в моем доме, — проворчал Робби, поглаживая Спортакуса по спине. Поза была ужасно неудобной, но раз в пару десятков лет он был согласен потерпеть. Так они и просидели до самого утра в обнимку. Робби не знал, спал ли Спортакус этой ночью, но сам так и не сомкнул глаз до самого рассвета, отчего испортил себе настроение на весь ближайший день и ходил мрачнее тучи по опустевшему городу, распугивая редких жителей. Но, черт возьми, оно того действительно стоило. *** — Я все думаю об этой книге… — у Спортакуса всю жизнь была привычка говорить с места в карьер, или он приобрел ее уже здесь, в Лентяево, общаясь с этими ужасными детьми? Робби не знал. Пришлось отложить в сторону очередной недоделанный прибор. Когда-нибудь Робби перестанет лениться и откроет свой собственный музей недоделанных приборов, которые так и остались жалким набором деталей благодаря Спортакусу — ведь тот прекрасно знал, что если Робби прервать во время работы, вернуться к ней он уже не сможет. Не будет настроения, вдохновения и прочих- ений , которые отвечают за создание чего-то гениального. — И что же ты придумал, Спорташмыг? — Мне кажется, мы с Питером Пэном очень похожи. — Ну еще бы, — Робби фыркнул и покосился на груду деталей на столе. Может, если вернуться к работе прямо сейчас, не все потеряно?.. — Не смейся, Робби. Это правда очень важно. Понимаешь, он и я, мы оба никогда не постареем. И у нас… у нас обоих никогда не будет своих детей. Деталь, уже почти занявшая свое место на заготовке, выпала из рук и, звякнув, покатилась по столу. — Что?! — Дети, Робби. Только не говори, что ты никогда не думал об этом. У эльфов нет детей, но ведь ты — не эльф, ты должен был подумать об этом. Робби не знал, сердиться ему, ужасаться или просто выгнать идиота прочь, чтобы перестал нести всякую чушь. — Мне кажется, Стефани и ее друзья очень похожи на Венди и ее мальчишек, они тоже приезжают сюда за чудесами, как в Нетландию. Здесь у них есть свой Питер Пэн, который никогда не состарится, свой капитан Крюк… не обижайся, Робби! И всякие приключения. А взамен они оставляют здесь свое детство. Знаешь, Робби, я к ним очень привязался. Но однажды они вырастут, и вместо них приедут другие — может быть, их дети или даже внуки. Робби слушал его, откинувшись на спинку стула и закрыв глаза. Цикличность жизни… кажется, его остроухий мальчик наконец готов повзрослеть. Пора бы уже, вон какой большой вымахал. Спортакус подошел со спины, наклонился и прижался щекой к его щеке. Его голос прозвучал грустно, отражаясь от стен и возвращаясь эхом тысячекратно. — И пусть у меня никогда не будет своих детей, зато у меня есть они. И я сделаю все, чтобы здесь они были счастливы. *** — Хватайся! Раньше Робби замешкался бы, услышав такое, но в последнее время он стал гораздо больше доверять Спортакусу, по крайней мере в вопросах личной безопасности, поэтому без промедления ухватился за протянутую руку. Ему показалось, что в этот раз Спортакус тащил его наверх как-то медленнее, чем обычно. Чем раньше, скорее даже, потому что Робби стал замечать это все чаще: будто это простое и привычное действие стало даваться Спортакусу с большим трудом. Что это? Неужели Спортакус охладел к нему, и теперь спасение Робби стало для него просто неприятной рутиной? От этой мысли захотелось сбежать к себе в бункер и забиться в кресло. Робби не хотел признаваться даже себе, что Спортакус может иметь над ним такую власть, что его равнодушие может оказаться действительно болезненным. Но если Спортакусу все равно, почему он вообще продолжает его спасать? И почему прямо сейчас раз за разом бросает на него странные взгляды через плечо? Робби переставал что-либо понимать. «Нам надо поговорить», — эта простая мысль моментально привела к головной боли. Ни он, ни Спортакус, откровенно говоря, разговаривать друг с другом не умели. Говорить могли, а вот слышать… это было трудно. И уж точно инициатором бы не Робби выступать, но если он не спросит, Спортакус не ответит. А жить, терзая себя вопросами, было еще мучительнее. Робби со злости пнул гигантский магнит с уже ставшими бесполезными детскими игрушками, но только сильно ушиб ногу и получил еще один странный взгляд от Спортакуса — одновременно тревожный и непонятный. Робби хотел бы сказать, что жаждущий, но на обычную жажду это было не похоже, а на что похоже — он не знал. Надо было во всем разобраться. Он знал, что Спортакус придет этим вечером. Пусть не сразу, а лишь проводив детей по домам — но придет. Поэтому, услышав знакомые шаги на лестнице, он не удивился, а лишь поглубже вжался в кресло, настраиваясь на долгий и, возможно, неприятный разговор. Спортакус обошел его со спины и сел перед ним на корточки, заглядывая в глаза, как делал это часто в последнее время. — Робби, — позвал он тихо. — Расскажи мне, что случилось? — Не понимаю, о чем ты, — буркнул Робби, отводя взгляд. — Ты сегодня какой-то странный. И не только сегодня, вообще в последнее время. Что с тобой? Робби пристально посмотрел на него — издевается или нет? Но взгляд Спортакуса, как всегда, был предельно честен. Значит, не понимает, в чем дело. Хорошо. В конце концов, это очень простое и короткое предложение, всего пять слов. Надо просто набрать в грудь побольше воздуха и произнести их, быстро, пока хватает смелости. — Тебе не нравится меня спасать! — Вот так, Робби, молодец. Главные слова сказаны. — Что?! Спортакус удивлен, обескуражен. Он смотрит на него так, словно Робби сказал, что у него на лице яичница. — Ты слышал, — при всем желании Робби бы не хватило смелости сказать это еще раз. Как и смотреть Спортакусу в глаза — он боялся, что увидит в них подтверждение. — Но почему ты так думаешь? — Ты стал медленнее это делать! — Медленнее? Но… — Да, медленнее! — от негодования Робби забыл о страхе, и теперь говорил громко и зло. Он не понимал, как Спортакус может не признавать очевидного. — Ты вытаскиваешь меня из переделок так, словно я мешок картошки! Ты всегда делал это быстро, легко, а теперь… — голос сорвался, а следом он был вынужден подавиться своим возмущением, когда Спортакус рывком преодолел разделявшее их расстояние и поцеловал, сильно, почти грубо. — Робби, — прошептал он ему в губы, слегка отстранясь, — дело вовсе не в этом. — А в чем? Спортакус вновь вернулся на корточки и выглядел теперь немного смущенным, если не виноватым. Да что такое здесь вообще происходит?! — Боюсь, если я скажу тебе правду, ты на меня рассердишься. А если не скажет, то Робби умрет прямо здесь, от сердечного приступа, напридумывав себе всяких ужасов. Но Спортакус, похоже, не планировал молчать, просто собирался с мужеством. Если подумать, в чем-то они оба были такими трусами. Он покачался на носках взад-вперед, вздохнул и, наконец, заговорил. — Понимаешь, с тех пор, как мы с тобой… ну, с тех пор, как у нас все наладилось, ты стал… ты стал немного другим. Меньше двигаешься… больше ешь. Ты стал тяжелее, Робби. Только не злись на меня! — он смотрел на Робби глазами побитого щенка, но Робби и не думал злиться. Робби был в бешенстве. — Мне это очень нравится, правда! Ты стал такой… мягкий. Мне нравятся твои формы. То есть ты и раньше мне нравился, но то, как ты выглядишь теперь, просто сносит мне крышу… Так вот в чем было дело. Поэтому Спортакус так медлил, спасая его, в последнее время. Ему просто было тяжело. И он еще посмел сказать об этом Робби прямо в лицо, о его лишнем весе, сидя в его доме! Наверное, у Робби было очень страшное лицо в этот момент, потому что Спортакус, наконец, заткнулся и даже как будто отодвинулся назад. — Убирайся, — жутким голосом приказал Робби. — Проваливай! — Но… — Никаких но! Видеть тебя больше не желаю! И подумай над своим поведением, мистер Спортадрыщ! А если тебе так тяжело со мной, — Робби намеренно выделил слово «тяжело», — то советую заняться гимнастикой, а не сидеть здесь и не оскорблять меня почем зря! — Робби, я не хотел тебя оскорбить. — Выметайся! Вернешься, когда решишь эту проблему, понял? Наверное, никогда еще с того момента, как Спортакус появился в Лентяево, Робби Злобный не был так зол. Это чувство попросту оглушило его, что он даже не слышал, как Спортакус ушел, и пришел в себя, только когда остался абсолютно один в пустом бункере. *** «Ну и хорошо», — думал Робби, расхаживая взад-вперед, — «Ну и ладно». Вот уже четвертый день он вынашивал план мести Спортакусу. Неслыханное дело, назвать его — его, Робби, — толстым! Время от времени он останавливался перед большим зеркалом и критически осматривал себя. Увиденное ему не очень нравилось: приходилось признавать, что его формы действительно стали, как бы это сказать милосерднее, немного мягче. Округлились даже, а кое-где можно было разглядеть намечающийся живот. Да, наверное, стоило признать, что он был сейчас не в лучшей (или лучшей, если мы говорим о злодее) форме. Но как смел Спортакусу указывать ему на это! Нет, он действительно заслуживал самой изощренной мести. «Ты почти такой же быстрый и сильный, как робот!» — раздалось снаружи. Спортакус опять кого-то спас, какая скука. Но кое-что Робби все же зацепило. — Да, точно, робот! — он пришел в радостное возбуждение, предвосхищая забаву. — Он будет быстрее и сильнее, чем Спортаклоп! Это было то, что нужно. Если Спортакусу так тяжело с ним, если это все его утомляет, то пора заменить его кем-то, кто не будет говорить, что Робби пополнел. Это будет справедливо. — Алло! Я хочу заказать самого быстрого и сильного робота на свете. Вот так просто, один звонок решал все его проблемы. Роботикус был похож на Спортакуса, но выглядел при этом куда мощнее и надежнее. А эти мускулы? Робби был уверен, руки робота способны выдержать любой вес, не только его собственный. Если бы не пустой механический взгляд, который, надо признаться, порядочно его пугал, он бы первым делом испытал его на прочность. Но для этого вполне подходил и кто-нибудь другой. Когда Робби впервые вытащил Роботикуса на прогулку, робот произвел настоящий фурор в Лентяево. Чего стоило только выражение лица Спортакуса! О, ради одного этого обиженного взгляда, этих упрямо сжатых чуть подрагивающих губ стоило все это затеять! Конечно, Робби знал, что Спортакус никуда не уйдет и сумеет выкрутиться из этой истории, но помучить его все же следовало, так, в рамках плана мести. И, разумеется, все в очередной раз пошло наперекосяк. Кто-нибудь помнит хоть один не провальный план Робби Злобного с того момента, как в Лентяево появился этот спорта-выскочка? Самым ужасным воспоминанием этого дня Робби до сих пор считает не тот момент, когда Роботикус отказался его слушаться, и даже не тот, когда он, отмеряя своими робо-ногами огромные шаги, начал преследовать его по всему городу, а тот, когда, загнанный в огромную деревянную коробку от Роботикуса, он был в итоге спасен оттуда Спортакусом — опять, в который раз. — Ну и зачем был весь этот цирк? — спросил Спортакус, помогая ему выбраться и тут же привлекая в объятия. У Робби была заготовлена целая тирада в оправдание, но слова как-то сами собой растерялись, когда Спортакус поцеловал его, сначала легко, в скулу, потом настойчивее — в щеку, а потом совсем уж непристойно — в губы. — Ты, ты… ты обидел меня! — выдавил он наконец в перерывах между поцелуями. — Чем же? — Ты сказал, что я толстый! — Я не говорил этого. — Говорил! Ну, может, не так, но ты имел в виду это. Ты сказал, что я стал слишком тяжелый для тебя! — И ты поэтому обиделся? Робби, но ты мне нравишься любым. — Докажи! Это был вызов, и Спортакус принял его, опрокидывая Робби на кресло. — Я докажу, — прошептал он, начиная расстегивать полосатую жилетку. — Еще как докажу. Робби задохнулся от нахлынувших эмоций и очнулся лишь тогда, когда сильные руки уже забрались под рубашку, стремясь задрать ее повыше, а то и вовсе снять с него. — Эй, стой! — он взбрыкнул, попытавшись вывернуться из-под Спортакуса. — Не надо! Отчего-то его вдруг обуял стыд. Он снова вспомнил все, что говорил ему Спортакус до этого, все эти «мягкие формы» и «Робби, ты стал тяжелее», и ему захотелось провалиться сквозь землю. Не хватало еще, чтобы Спортакус смотрел на него — такого! В отчаянии Робби схватился за подол рубашки и потянул его вниз, силясь прикрыться, но Спортакус не позволил ему этого. Он перехватил руки Робби и завел их ему за голову. Теперь Робби часто дышал и смотрел на него загнанным зверем. — Ну же, Робби, не смущайся, — Спортакус наклонился к нему близко-близко, опаляя дыханием щеку, отчего Робби почувствовал предательское возбуждение. — Мне очень нравится то, что я вижу. Тебе не надо это скрывать. Спортакус перехватил его руки так, чтобы удерживать их одной ладонью (чертовски сильной ладонью, просто камень — не пошевелиться!), а второй рукой аккуратно потянул рубашку Робби вверх, обнажая кожу. Робби шумно сглотнул и под жадным взглядом Спортакуса изо всех сил втянул живот, но тут же был вынужден снова расслабиться, когда Спортакус наклонился и стал покрывать его легкими, почти невесомыми поцелуями, спускаясь вниз от ребер, и скользнул языком в ложбинку пупка, отчего у Робби поджались пальцы на ногах, а изо рта вырвался первый стон. Слегка отстранившись, Спортакус рассматривал его с лукаво-заинтересованным выражением лица, отчего Робби снова хотелось провалиться сквозь землю. А потом, уже двумя руками, Спортакус начал поглаживать его по животу, постепенно спускаясь все ниже и не забывая покрывать поцелуями. Стянув с Робби брюки, он поддел резинку трусов и приспустил их, чтобы освободить уже порядком напряженный член. Робби сглотнул: Спортакус и его великолепный рот, о боги, какие вещи он мог им творить! И, главное, все это молча! Спортакус провел языком по его члену, словно дразня, а потом взял его в рот и тут же выпустил, отчего Робби совершенно неприлично застонал и возмечтал о том, чтобы просто схватить этого наглеца за волосы и натянуть как следует. Спортакус как будто прочитал его мысли, потому что вернулся к прерванному занятию, почти не пряча широкую ухмылку. Когда он заглотил слишком глубоко, Робби не выдержал и все-таки вцепился ему в волосы, отчего застонал уже Спортакус, и от этого стона по спине Робби прошла дрожь. Хватило нескольких сильных толчков, чтобы, наконец, излиться на лицо Спортакуса, так, как он это любил, а потом отдышаться, подтянуть его ближе к себе и взять вопрос его оргазма в свои руки. Спортакус сегодня тоже не был готов к забегам на длинные дистанции, и кончил почти сразу, стоило Робби лишь несколько раз огладить его член и потереть большим пальцем головку. Он дернулся, хрипло простонал что-то, отдаленно напоминающее имя Робби, а потом излился ему в руку, уткнувшись лбом в плечо. Какое-то время они молчали, переводя дыхание и собираясь с силами, а потом Спортакус лег рядом с Робби и устроил руку ему на животе, лениво поглаживая. — Мне нравится, как ты выглядишь, — сказал он наконец. — Весь ты нравишься. А чтобы ты больше не думал всяких гадостей, я начну больше тренироваться и смогу с легкостью тебя спасти в любой ситуации. *** Город менялся. Не сразу, но, когда сидишь у себя в норе и целыми днями наблюдаешь за остальными в окуляр телескопа, начинаешь замечать такие вещи. Вот дерево на центральной площади с неизменной «веткой для падения вниз»: всего несколько лет назад оно было ниже и значительно лысее. И другие деревья в Лентяево тоже — подросли, расцвели, просто мерзость какая-то. Вот и дети туда же: еще недавно просто шумная мелюзга, они как-то в одночасье подросли, вытянулись и превратились в нескладных подростков. Долговязые, худые, взъерошенные, они были похожи на воробьев и чирикали так же громко и противно, когда собирались все вместе. Только Зигги выбивался из общего ряда, так и не сбросив вес и превратившись в не самого красивого, толстого прыщавого подростка, отчего Робби испытывал к нему чувство сродни симпатии, какое свойственно всем родственным душам: Зигги напоминал Робби самого себя в далеком-далеком детстве, задолго до развода родителей и от его побега от пьяного отчима в страну эльфов. Одно не могло не радовать Робби: подрастая, дети стали все реже собираться все вместе. Сидели кто по домам, кто по чердакам, уткнувшись в телефоны и компьютеры, и с большой неохотой подключались к активным играм, которые им пытались навязать Спортакус и Стефани. Даже Робби не сильно мог на это повлиять, хотя и старался. Не то, чтобы ему нравилось, когда дети бегают и шумят, нет. Но их затворничество расстраивало Спортакуса, а расстроенный Спортакус в свою очередь портил настроение самому Робби, поэтому приходилось подключаться к командной работе. — С детьми творится что-то странное, — заявил однажды Спортакус, сидя у него на столе и от нечего делать листая книгу. «Питер Пэн», ну надо же, кто бы мог подумать. Он брал эту книгу у Робби так часто в последнее время, что уже затер корешок почти до дыр, и страницы местами норовили вот-вот оторваться. — Ничего странного, — пробормотал Робби, стараясь не отвлекаться от очередного хитроумного устройства. Оно должно было помочь ему следить за перемещениями Спортакуса — разумеется до тех пор, пока сам Спортакус этого не заметит. В этом не было необходимости, но Робби было скучно, а подобного рода подначивания друг друга давно уже стали привычными в их отношениях. Спортакус никогда не обижался, только вздыхал и качал головой, зато секс после этого у них всегда выходил крышесносный: Спортакус словно бы мстил Робби за очередную шутку над собой, словно наказывал, доводя до полного изнеможения по несколько раз за ночь. — Ничего странного, — повторил Робби чуть позже, осознав, что Спортакус не ответил. — Дети просто растут. Так бывает. Ты тоже когда-то вырос, и ничего. — Я… да, наверное, ты прав. Я тоже когда-то был ребенком, а потом вырос. Но я почти не помню этого. Это было так давно. Да уж, давненько. Двадцать, тридцать, сто лет назад? Больше сотни точно, Робби когда-то интереса ради досчитал до этой цифры и сбился. Целый век, приличный срок, неудивительно, что Спортакус многого не помнит. Да и память у эльфов, говорят, короткая. Даже странно, что он его, Робби, не забыл. — Но ты ведь тоже был ребенком. Ты помнишь это? — Конечно, — Робби, наконец, поставил последнюю, решительную точку паяльником и счел свое новое изобретение законченным. Позже он еще поработает над внешним видом и непременно опробует его в деле, но не сейчас. — Я помню все, каждый прожитый год. Может, ты не знаешь, но я повзрослел гораздо раньше тебя. Мое бессмертие настигло меня уже во взрослом возрасте, а до этого я рос как обычный человек, с обычной скоростью. Это твое детство растянулось на много-много лет, а мое пролетело незаметно. Спортакус смотрел на него растерянно, как будто Робби только что сказал ему, что Земля плоская и стоит на трех китах. — Так ты не был бессмертным, когда?.. — Когда мы расстались? — сейчас уже можно было говорить об этом спокойно и бесстрашно, но еще несколько лет назад Робби бы ни за что не произнес это ужасное слово на букву «Р». — Нет, конечно, я же не эльф. — Но как тогда ты получил бессмертие? Робби постучал пальцем по лбу. — Я же все-так гений, не забывай. Взял вашу технологию обращения… да не надо так смотреть, не у вас, у тех, других, из школы злодеев. Взял ее и доработал. Получилось неплохо, хоть и поздновато. Я бы предпочел получить бессмертие лет на десять пораньше. — Робби, ты же попросту украл технологию! — ахнул Спортакус. Ну, как всегда. Все аргументы с глаз долой, главное — быть честным, правильным и, как следствие, мертвым. — Не украл, а позаимствовал. — Робби моментально закрылся, скрестив руки на груди, и теперь хмуро смотрел исподлобья. — Или у тебя есть какие-то возражения? Возможно, ты предпочел бы, чтобы я сдох тогда, как все остальные смертные? — О нет, Робби, — Спортакус даже руками всплеснул, показушник. — Конечно, я не это имел в виду. Но, просто, это же не очень хорошо… Опять этот взгляд побитой собаки, ну что ты будешь делать? И ведь действительно переживает, что обидел, но эти дурацкие принципы, зашитые на самую подкорку его отбитого эльфячьего мозга, не позволяют признать, что неправ. — Не очень хорошо — что? — Робби встал со своего места и подошел вплотную, чувствуя, как злость поднимается к самой шее. — Не очень хорошо, что я жив? Что я здесь с тобой и что я не девяностолетний старик, каким был бы, если бы стал искать рецепт бессмертия самостоятельно? На этом месте Спортакус не выдержал и заткнул его самым эффективным из возможных способов. — Мгм! — промычал Робби в поцелуй, но просто так спускать этот вопрос на тормозах не спешил. — Не злись, пожалуйста, — прошептал Спортакус ему на ухо, зная, что это действует на Робби подобно гипнозу. — Я не хотел тебя обидеть. Прости. Робби вздохнул и уткнулся лбом в плечо Спортакуса. Как же тяжело с ним порой! Но за то, чтобы быть с ним, он, Робби, когда-то пошел на многое, и не собирался теперь об этом жалеть. *** — Я видел Пикселя! Ни «здравствуй, Робби», ни «как твои дела, Робби» — ну просто никакого воспитания! — Замечательно. Не думал, что это важное событие в твоей жизни. Но Спортакус был настроен совсем не мирно. Брови сошлись на переносице, взгляд цепкий, даже колкий — недобрый. Значит, опять заподозрил Робби в чем-то нехорошем. — Нет, Робби, я видел Пикселя, выходящего из твоего дома. Строго говоря, «выходящий» — не совсем правильное слово. Вылезающий? Поднимающийся? Спортакусу определенно стоило получше продумать ключевую реплику. — И что с того? — Робби пожал плечами, даже не думая подниматься с кресла. — Он заходил ко мне вчера. И позавчера. Он часто заходит ко мне, когда тебя нет. Спортакуса как будто под дых ударили, он открывал и закрывал рот, пока не смог, наконец, подобрать нужные слова. Не самые удачные слова. — Ты водишь его к себе, пока меня нет?! Спортакус подошел вплотную к креслу и пригвоздил Робби за плечи, глядя прямо в глаза. Обиженный и злой, он выглядел просто прекрасно. Робби на минутку представил, какой бы у них прямо сейчас мог быть секс, и мечтательно закатил глаза. Пройдет еще лет пятьдесят или, может быть, семьдесят, и Спортакус узнает, что это чувство называется «ревность». — Отпусти меня, мне больно, — попросил он, когда давление на плечи стало совсем невыносимым, и Спортакус немного ослабил хватку. Синяки точно останутся. — Никого я сюда не вожу. Он сам приходит сюда… больно, болван! Он приходит учиться. — Чему ты можешь научить ребенка?! — Спортакус намеренно выделил слово «ты», и это было обидно. — Он не ребенок, проснись! Он уже почти взрослый мужчина, и его интересуют в жизни только две вещи: инженерия и Стефани. Если бы ты не был таким тупым, ты бы давно это заметил. Робби не сразу понял, что Спортакус полностью отпустил его и даже отошел чуть назад. — Стефани? Но как… но причем тут ты? — Ни при чем. Ко мне он ходит учиться инженерии, а свои дела со Стефани, я думаю, решит как-нибудь сам. — То есть ты просто учишь его делать все эти странные штуки? — Ну да. Ему это интересно. Поверь, у парня неплохие задатки, из него выйдет первоклассный инженер. Спортакус устало опустился на пол возле его ног. — Какой же я дурак. — Я тебе это каждый день говорю. Нашел из-за чего расстраиваться. — Робби не удержался и стащил шапку с головы Спортакуса, чтобы потом взъерошить ему волосы, как он любил. — Я действительно дурак, беспросветный дуралей, последний глупец… — Ну-ну, не переигрывай. — Я ведь видел, как он смотрит на нее, когда думает, что никто не замечает. И как они все чаще остаются одни, прямо как мы с тобой. Но я не думал, что это всерьез. — Не беспокойся, у тебя всегда будет тот, кто подумает за тебя. Только не забывай меня почаще об этом просить. Спортакус рассмеялся и прижался к его колену, подставляясь под ласку. — А ведь Стефани хочет поступать в институт… — Скоро? — Следующим летом. Обещала приехать попрощаться. — Странно. Пиксель ничего не говорил про институт. Насколько я знаю, он после школы планировал остаться в Лентяево. — Будет грустно, если для них все закончится вот так. — Но это их жизнь. Не нам в нее лезть. Спортакус вздохнул и прижался еще сильнее, закрывая глаза. — Да, наверное, ты прав. *** Это была первая зима, когда Стефани не приехала на каникулы. «Милый Спортакус! — писала она издалека, и это письмо Спортакус зачитывал вслух каким-то особенным трагическим голосом, словно некролог. — Мне очень жаль, но я не смогу приехать на рождественские каникулы в этом году. Мне надо очень много готовиться, иначе я не смогу поступить в институт, а ведь ты знаешь, как для меня это важно. Надеюсь, вы с ребятами отлично проведете время без меня. Не скучай! Летом обязательно увидимся! Твоя Стефани» На последних словах его голос дрогнул, и Робби поспешил его обнять. Плачущий Спортакус — ужасное зрелище, так что лучше пусть успокоится побыстрее. — Дети растут, — проговорил он глухо, и Спортакус шмыгнул носом, уткнувшись ему в шею. — Это нормально. Я говорил тебе, так бывает. Они не смогут всегда быть здесь. Тогда Робби еще не знал, что даже на Рождество, которое так любил Спортакус, не получится созвать всех детей Лентяево. — Стинги не будет, — сказал Спортакус, заканчивая украшать стену. Он даже не оборачиваясь знал, кто вошел. Робби пожал плечами: одним больше, одним меньше — какая разница? Больше еды достанется. — Он собирается учиться на эко… э-ко-но-мис-та. Не знаю, что это, но, наверное, что-то серьезное, потому что он целыми днями сидит за учебниками. Робби осмотрелся и пошел развешивать чулки у камина. На два меньше, чем в прошлом году, главное, не забыть об этом. — И Трикси не будет, — продолжал Спортакус. — У нее репетиции. Трикси уже второй год пела в молодежной музыкальной группе, это все знали, как и то, что после школы она планировала сделать это своей работой. Робби подумал и снял с камина один носок. Оставалось еще четыре. — Ну хоть кто-то будет? — спросил Робби, стараясь, чтобы это звучало ворчливо, а не расстроенно. Спортакус наконец закончил украшать стену и повернулся к нему. Он улыбался, хотя улыбка выглядела немного натянуто. — Будут Пиксель и Зигги, они обещали прийти. — Ну вот видишь, не все так плохо. Спортакус хотел что-то ответить, но тут раздался звонок в дверь — пора было принимать гостей. *** Расшевелить детей, похоже, стало навязчивой идеей для Спортакуса. Иногда он целыми днями пропадал на дирижабле, придумывая очередной фестиваль или безумное приключение, в котором Робби Злобному, конечно же, отводилась главная роль. Робби злился, напоказ ругался, но в конечном итоге сдавался и соглашался играть по чужим правилам. «Давай ты будешь дальнобойщиком… нет, лучше пожарным. Нет, все не то, давай ты будешь полицейским, который запретит им ходить по улицам, потому что там опасно!» Это даже звучало глупо, тем более что Робби предпочитал сам выбирать себе роли. Когда Спортакус знал, кто скрывается за очередной маскировкой, то начинал просто кошмарно играть. Эльфы — совершенно никудышные актеры, так решил Робби, наблюдая за этими потугами. Спортакус откровенно переигрывал и так нарочито изумлялся, когда Робби избавлялся от маскировки, что ему не поверили бы даже малые дети. Это выглядело жалко. Но еще хуже было то, что детям тоже уже не очень хотелось играть. У них появлялись свои, более важные дела, и, хотя они старались не обижать Спортакуса отказами, было видно, что такое времяпрепровождение им в тягость. Однажды утром, которое по-прежнему называется утром только из уважения к читателю, потому что время было глубоко за полдень, Робби проснулся от громкого звона. Изумленный, он потряс головой. Такие звуки вне совместных представлений со Спортакусом давно уже стали для него редкостью. Звук определенно шел из динамиков. На улице что-то разбили. Мысленно перебирая варианты (окно в мэрии, любимая ваза мисс Деловой или, может быть, бутылка молока?), Робби заглянул в телескоп и замер, не в силах поверить тому, что видит. Обратная линза телескопа, та самая, что выходила на улицу, пошла трещинами. Кто-то разбил ее! Но кто? Робби почувствовал, как в нем впервые за долгое время закипает нормальная, здоровая человеческая злость. Кто бы это ни был, он решился бросить вызов самому Робби Злобному, и он за это поплатится! Не стоило откладывать расплату в долгий ящик, и потому уже через несколько минут Робби был в Лентяево, перебираясь от одного дома к другому в костюме куста — как хороший злодей, он всегда помнил о маскировке. А вот и труба телескопа, торчит у стены, стекло действительно разбито. Рядом стоят дети — не их дети, не Пиксель-Зигги-Трикси-Стинги, а совсем другие, незнакомые дети, гораздо младше их. Стоят и шепчутся, не обращая внимание на большой живой куст, подкрадывающийся все ближе. И ближе. И еще немного ближе. Вот так, хорошо, теперь можно слушать. — Может, никто не заметит? — всхлипывает маленькая девочка с хвостиком на голове. Похоже, она здесь самая младшая, и, судя по тому, как прижимает к груди двумя руками большой баскетбольный мяч, именно она ответственна за разбитый телескоп. — Ну конечно! Сейчас придет кто-нибудь из взрослых, и нам придется отвечать! — этот мальчишка в широких штанах на подтяжках определенно не из породы смелых. Оглядывается по сторонам и, кажется, готов вот-вот сорваться с места и пуститься наутек. — Да ладно, вы чего! Эта труба наверняка давно уже ничья, посмотрите, какая она старая! — а вот и главный в их группе, мальчишка, что выглядит старше других. Большие круглые очки, чистая одежда, аккуратно зашнурованные ботинки… Робби чует таких за версту. Лидерус ботаникус обыкновенный, одна штука. — А давайте просто скажем, что это не мы? Что оно сразу так было! — последний мальчишка выглядит интереснее всех. Рваные ботинки, полосатые штаны с заплаткой на правом колене, рогатка, торчащая из кармана… Похоже, у девочки-с-мячом появился конкурент на звание главного подозреваемого. Таких хулиганов в Лентяево Робби еще не видел. И это его полностью устраивало. Надо было заканчивать этот цирк. Робби хотел выскочить на них из кустов и напугать, но, как обычно, что-то пошло не так. Он запутался в своем маскировочном костюме, споткнулся, чуть не упал, но в последний момент удержался на ногах и навис над детьми, являя собой зрелище не столько жуткое, сколько комичное. — Это кто тут посмел разбить мой телескоп?! Как оказалось, чувство юмора у детей отсутствовало напрочь. Они раскричались, как чайки, и бросились врассыпную. Только девочка-с-мячом осталась на месте, глядя на него полными слез и страха глазами. Три, два, один. Спортакус появился вовремя, как и всегда, спрыгнул на землю откуда-то сверху, заслоняя девочку-с-мячом своей широкой грудью. — Здесь кто-то в беде? Что произошло? — Это же Спортакус! А дети не такие глупые, какими казались. — Точно, это он, я столько про него слышал! — Спортакус, этот куст напал на нашу Пикси! Почему дети не умеют разговаривать нормально, зачем все время кричать? — Куст? Это странно. Никогда не видел таких агрессивных кустов. Эй, куст, погоди, куда же ты? Партия сыграна, самое время сматывать удочки. Воспользовавшись заминкой, Робби боком стал быстро-быстро покидать место происшествия, пока, споткнувшись, не свалился в мусорный бак — обычное дело, можно даже сказать, привычка. Назад его, разумеется, извлекли уже без маскировочного костюма, ну, без большей части его. — Робби Злобный! — максимально правдоподобно удивился Спортакус, качая головой. — Робби Злобный? — переглянулись дети. — Кто это? Ну конечно! Спортакуса тут каждая собака знает, а Робби — что Робби? Он всего лишь… — Я знаю! — вдруг заявила девочка-с-мячом, Плакси или как там ее. — Он злодей! Сестра мне про него рассказывала! Он строит всем пакости, но все время проигрывает. Дети засмеялись, и Робби счел нужным поскорее убраться оттуда. Проигрывает, ха! В этом и заключается его работа! Вечером, сидя в своем кресле и лелея ушибленную внутри мусорного бака руку, Робби Злобный даже не удивился, когда услышал шаги на лестнице позади себя. — Они разбили мой телескоп, — пожаловался он, не оборачиваясь. — Они всего лишь дети, не сердись на них. Я знаю, ты сможешь его починить. — Спортакус подошел к нему сзади и наклонился, обнимая со спины и утыкаясь лбом в плечо. — Никакого уважения к чужой собственности, — продолжал ворчать Робби. — Кто они вообще такие? Я никогда их раньше не видел. — Потому что большинство из них появились в Лентяево недавно. Семья Викселя переехала сюда в прошлом месяце, а семья Дигги — неделю назад. Пикси — это младшая сестра Трикси, ты мог ее видеть, если бы чаще выходил на улицу. А вот Дональд приехал сюда на каникулы к своему дяде, который торгует мороженым. — Почти как твоя Стефани. — Да, почти как она. Спортакусу надоело просто так стоять без дела, поэтому он поддел рукой ворот рубашки Робби, обнажая шею, чтобы иметь возможность оставить на ней пару легких поцелуев. — Значит, теперь ты нашел себе новых друзей? — Робби знал, к чему все идет, поэтому извернулся и перехватил руки Спортакуса, перетягивая его к себе на колени. Спортакус обнял его за шею и счастливо рассмеялся. — Ты знаешь, кажется, так и есть. Эти дети совсем другие, но все-таки они дети. И им ужасно не хватает движения, активных игр и витаминов. Робби закатил глаза. Покоя в ближайшее время ждать не придется. Он стянул со Спортакуса шапку и взъерошил волосы привычным движением. «Когда же Маргарет вырастет, у неё тоже будет дочка, и она тоже будет улетать к Питеру Пэну» — вспомнилось ему некстати, но он решил промолчать. Еще, чего доброго, расстроит Спортакуса этим сравнением. Смеющийся Спортакус с сияющими глазами нравился ему куда больше, чем грустный и с поникшей головой. *** На самом деле Робби вовсе не хотел подслушивать их разговор. Но, когда поздно вечером разглядел в давно уже починенный телескоп Стефани и Спортакуса, которые сидели на лавочке и о чем-то шептались, рука сама собой потянулась настроить динамик. Робби знал, что это последнее лето, которое Стефани проведет в Лентяево. Конечно, сама она говорила другое: что постарается обязательно выбираться к ним на каникулы и на праздники, что не забросит старых друзей ради учебы, но по ее глазам, по напряженной позе Робби видел, что она сама в это не верит. И, конечно, ей о многом предстояло поговорить со Спортакусом в их последнее лето. Робби не следовало в это лезть. Странно, но он никогда не ревновал Спортакуса к Стефани. И даже не потому что знал — того не привлекают женщины, ни молодые, ни взрослые, ни тем более девочки. Но основная причина была в другом: Спортакус относился к Стефани как к другу, очень близкому, но абсолютно лишенному сексуальности. Или как к дочери, которой у него никогда не могло быть. И он никогда не воспринимал ее как-то иначе, поэтому Робби не ревновал, вовсе нет. Но проклятое любопытство буквально распирало его изнутри, а потом он настроил динамик погромче и прильнул к окуляру. — …а потом у меня будет практика. Но это не на все лето, только на половину! Я обязательно приеду в Лентяево, как только освобожусь. — Стефани, не надо обещать того, в чем не уверена. Пусть все идет своим чередом. Учеба важнее, чем Лентяево, без нее ты не сможешь стать настоящим журналистом. Стефани шутливо толкнула его в бок, а потом привалилась к плечу и шмыгнула носом. — Я буду скучать, Спортакус. Ты мой лучший друг… — И ты мой лучший друг, Стефани. Я тоже буду скучать по тебе. Какое-то время они сидели молча, и Робби даже подумал убавить звук, но тут Стефани снова заговорила, так тихо, что едва можно было расслышать. — А вы? Что вы будете делать дальше? — Ты говоришь об остальных ребятах? — Нет, Спортакус, я говорю о тебе и о Робби. Робби Злобный подумал, что ему это послышалось. — О чем ты спрашиваешь, Стеф? — Ну, как вы планируете жить дальше? Вы ведь все еще вместе, да? Я знаю, я часто вас видела этим летом, когда вы думали, что хорошо спрятались. А вот это уже было плохой новостью. Не стоило им так расслабляться. — Вы так и будете играть в героя и злодея? — Это наша работа, — Спортакус рассмеялся, но голос звучал не очень весело. Возможно, он тоже задавался этим вопросом. — К тому же в городе появились новые дети, кто-то должен за ними присматривать. — Да, я видела их. Пикси, сестра Трикси. Трусишка Дигги, хулиган Виксель и Дональд, который приехал сюда на каникулы. А потом, Спортакус? Что у вас будет потом? Они ведь тоже когда-то вырастут. Спортакус рассмеялся, и смех его звучал теперь еще более неестественно, даже жутко. — После них сюда приедут другие дети. А за ними следующие. У нас не будет никакого «потом», Стефани, у нас впереди только дети, с которыми надо играть. *** Стефани уезжала. Робби понял это еще за неделю, по поникшим усам Спортакуса, по рассеянному взгляду Пикселя, бесцельно мечущемуся от одной детали прибора до другой, по тому, как часто по вечерам натыкался на Трикси с ее плеером, которая сидела у дома мэра и ждала, когда выйдет ее подруга. Казалось, весь город знал, что Стефани уезжает, и всем от этого было одинаково грустно. Даже Робби немного, хоть он и старался этого не показывать. Стефани, конечно, была ужасным подростком, но привычное зло лучше, чем непривычное — от нее он, по крайней мере, знал, чего ждать. Ну а когда вечером перед своим отъездом она заявилась к нему домой с огромным тортом, он и вовсе оттаял, и они полночи просидели на полу, поедая торт, запивая его газировкой и перемывая Спортакусу все косточки. А вот сейчас она стояла у ворот Лентяево с огромным чемоданом, невыспавшаяся, грустная и растерянная, словно не знала, что делать дальше. Спортакус, конечно, был уже здесь, такой растерянный и бесконечно одинокий, что Робби захотелось обнять его и успокоить, но он понимал, что при детях этого делать не стоит. Дети тоже были здесь, всем составом, возможно — в последний раз. Вытянувшаяся и похорошевшая Трикси, Зигги, почти не изменившийся и такой же круглый, как и всегда, Стинги, казавшийся теперь совсем взрослым и рассудительным, и, конечно же, Пиксель — руки в карманах, опустил глаза вниз и никого не замечает, весь в своей личной маленькой трагедии. В чем-то Робби его даже понимал. — Ну вот и все, — сказала Стефани и попыталась улыбнуться. — Мне пора ехать. Дядюшка отвезет меня домой. «Пусть что-нибудь случится» — подумал Робби и скрестил пальцы. И что-нибудь случилось. Хлопанье крыльев было таким громким, что все задрали головы и уставились в небо. Это летела огромная сова, к лапе которой была привязана записка. Робби уже доводилось встречать почтовых голубей, но почтовую сову он видел впервые. Птица спикировала прямо в руки Стефани, и та легко ее поймала. Бережно отвязав записку, Стефани стала читать вслух. «Уважаемые жители Лентяево, нашему городу срочно требуется супергерой. Мы слышали, вы можете посоветовать кого-нибудь на эту должность. С уважением, жители города Всетленск». Стефани подняла голову и обвела друзей недоуменным взглядом. — Спортакус, — наконец определилась она. — Мне кажется, сова ошиблась, это письмо тебе. — Ну уж нет, — рассмеялся Спортакус, и впервые за долгое время это был смех облегчения. — У меня уже есть мой город. Я — супергерой Лентяево и никуда отсюда не уеду, так что это письмо доставлено по адресу. Она смотрела на записку так, словно не могла поверить в то, что она настоящая. Потом опустила чемодан на пыльную землю и села сверху. Сова кружила над ними, даже не думая улетать. — Но я же должна была пойти учиться в институт, — растерянно сказала Стефани и снова посмотрела на записку. — Я не могу быть супергероем. Я даже не училась в школе супергероев, я ничего не умею! Это было отчаяние. Робби знал, как оно звучит. Когда-то он сам рассуждал так же, незадолго до того, как приехал в Лентяево, чтобы остаться здесь навсегда. Спортакус подошел к ней и присел рядом, положив руку ей на плечо. — Ты все умеешь. Зря я, что ли, всему тебя учил? Ты умеешь отжиматься, и прыгать, и отжиматься в прыжке, и даже делать тройное сальто. Ты умеешь быть доброй и честной, а еще — всегда приходишь на помощь, когда кто-то в беде. Ты уже делаешь все, что должен делать настоящий супергерой, так что, если ты захочешь им стать, у тебя все получится. Казалось, Стефани была готова расплакаться. — Но я ведь не могу бросить институт! — А ты действительно хочешь в нем учиться? — встрял Робби. Спортакус никогда бы так не сказал, а вот он мог. — Потом вырасти, стать обычной взрослой, ходить на работу, рожать сопливых детей и печь пироги по праздникам? И никаких больше приключений, безумных скачек и трюков. Тишина и спокойствие, залог стабильной жизни! Стефани ответила ему благодарной улыбкой. — Не знаю. Мне казалось, так будет правильно. Я не думала, что у меня есть какой-то выбор. Но как же бессмертие? Супергерой ведь должен жить вечно, а я… я так не сумею. Робби наклонился к ней близко-близко и сказал на ухо, так, чтобы слышали только они трое. — Я думаю, мы решим этот вопрос. Не сразу, скажем, лет через пять или десять, как будешь готова. Просто напиши мне — и я сумею тебе помочь. Стефани не выдержала и прыснула в кулак. — Когда ты так говоришь, мне кажется, что у меня все получится. Да, теперь это снова была их Стефани, с сияющим лицом, с горящим взглядом, готовая к трудностям и приключениям. Они со Спортакусом вскочили одновременно, и Стефани схватила свой чемодан, вновь направляясь к машине. — Дядюшка! — крикнула она через окно, — планы поменялись, мы едем во Всетленск! Сова покажет нам дорогу. Прощание вышло скомканным, и теперь оно уже не выглядело так трагично, как в самом начале. Ребята больше не шмыгали носами, а Спортакус и вовсе расцвел и расправил плечи. Стефани быстро обняла их всех, даже Робби — особенно крепко, — и нырнула в машину. Когда свет фар скрылся за горизонтом, они стали расходиться. И только Пиксель остался стоять, где был, глядя вперед, будто не мог уйти. Кажется, самое время было для Робби снова вступить в игру. — Эй, ты чего тормозишь? — Он похлопал мальчишку по плечу. — Почему ты еще здесь, а не на пути во Всетленск? — Зачем я ей там? — это был голос явно не победителя. Ну да ничего, победителями не рождаются. Их воспитывают, порой довольно суровыми методами. — Я думаю, городу, где есть супергерой, непременно нужен и злодей. — Может, у них уже есть. — Нет у них никакого злодея, я бы знал. — На самом деле, конечно, это было враньем, но Робби был уверен, что с этим Пиксель сможет разобраться и на месте. — Но я тут при чем? Я не злодей. — О, еще какой! Ты себя в зеркало видел? Или напомнить, с кем ты проводишь все выходные, учась у него мастерить суперзлодейские приборы? — Просто приборы! — Ну как скажешь, как скажешь! — Робби рассмеялся и поднял руки вверх, сдаваясь. — Не буду настаивать. Он развернулся и пошел к своему дому, насвистывая веселую мелодию, зная, что мальчишка побежит следом. Спортакус не будет им мешать, он знает, когда следует оставить друзей наедине. — Ты правда думаешь, что у меня бы получилось стать злодеем? — раздался из-за спины запыхавшийся голос. Бежал, значит. Это плохо, злодеи не должны бегать, силы нужно экономить. Ну ничего, этому он еще научится. Времени будет много. — Я думаю, что ты мог бы попробовать. А еще что твоей Стефани нужен кто-то, кто будет приглядывать за ней первое время. Эти супергерои такие беспомощные. Особенно если она столкнется с настоящим злодеем, а не таким, как ты или я. — Но чем я смогу ей помочь? Я даже драться почти не умею. — Слушай, кто из нас двоих гений, ты или я? — Ты… — Молодец, правильный ответ. А ты тогда кто? Полугений, недоучка. Но у тебя все впереди. И ты будешь полным болваном, если упустишь это сам, своими руками. Не повторяй моих ошибок, пацан, договорились? Пиксель, наконец, улыбнулся. Робко, неуверенно, но это уже была победа. — Ты поможешь мне? Робби фыркнул. — Конечно. Такой сопляк, как ты, не справится с этим в одиночку. Помнишь летающий велосипед, который мы делали на прошлой неделе? Пошли, пора его немного доработать. Если вылетишь завтра утром, сможешь догнать ее у самого города. — Но как я найду дорогу? — Идиот, чему вас только в школах учат! Дам я тебе карту. *** На этот раз сцена прощания вышла еще короче, чем прошлым вечером. У ворот города стояли трое: Робби, державший под мышкой огромный велосипед со складными крыльями, Пиксель с чемоданом в одной руке и картой в другой, и Спортакус — с сеткой яблок, потому что «в дороге тебе непременно понадобится подзарядка». Помогая Пикселю приладить на багажник чемодан и яблоки, а после взгромоздиться на сидение, Робби собственноручно проверил все крепления по несколько раз — как-никак, лучший и пока единственный его ученик, обидно будет потерять. — Удачи тебе, Пиксель! — сказал Спортакус, отходя в сторону, и помахал рукой. Робби тоже хотел попрощаться, но в последний момент понял, что чуть не забыл самое важное. — Стой! — притормозил он готового сорваться с места Пикселя, зашарил рукой по карманам, вытащил оттуда большой кристалл, наподобие того, что носил Спортакус, только с розовой цифрой одиннадцать, и сунул в руки мальчишке. — Вот, возьми, отдашь Стефани. Он рабочий. Без этого супергерою никак. Пиксель широко улыбнулся и махнул ему свободной рукой, а потом развернулся и что есть силы налег на педали, запуская механизм крыльев. Велосипед взлетел в воздух и уже скоро скрылся за горизонтом — там, куда прошлым вечером умчал автомобиль мэра. — Но откуда ты взял кристалл? Робби привлек Спортакуса поближе, обнимая со спины и кладя голову ему на плечо, как давно хотел. Все равно в такую рань горожане еще спят, можно не бояться, что их заметят. — Гений я или нет? — пробормотал он, прикрывая глаза. Сказывалась ночь, проведенная совсем без сна. — Твой скопировал и немного улучшил. Наработки у меня давно были, а тут появился повод доделать, пока мальчишка со своим велосипедом возится. Не волнуйся, он действительно рабочий, я проверял. — И что теперь? — спросил Спортакус, кладя свои руки поверх его и переплетая пальцы. — А теперь мы вернемся обратно и продолжим заниматься тем, что умеем лучше всего. Ты будешь супергероем, а я — злодеем.