Двухочковый

Модестас совсем не уверен, что знает, каково это – быть любимым. Как-то вышло вот так – случайно будто бы. Влюбленность – другое: влюбленность, сколько Модестас себя помнит, он ощущал почти всегда, теплым таким, тугим, беспокойным клубком где-то за ребрами. С самого детства, наверное. И уже тогда страшно не любил странные, тянущие подвздошную область непонятным недостатком чего-то едва ли определимого времена, когда сердце принадлежало вдруг всему сразу и ничему – конкретному. Пусто, гулко становилось сразу, аукни – и звук вернется далеким эхом. Эхо Модестас не любит – Модестас любит влюбляться. В темноволосую курносую Алге с небрежно рассыпанными по всему лицу крупными веснушками из соседней детсадовской группы, в чужого щенка, через раз приносящего палку и льнущего к чумазым ладоням крутым мохнатым лбом, которого разрешили погладить и потягать за мягкие уши. В заставленный все лето напролет неизвестными яркими цветами балкон ниже на этаж – когда Модестасу было пять, соседская девчонка втрое старше его бегала туда курить тайком от родителей и все смешно прикладывала палец к губам, и кидала Модестасу краснобокое, сладкое до приторного яблоко в благодарность за сохранность ее маленькой тайны. Модестас наливался тогда весь гордостью и чувством собственной важности все равно, что то яблоко. Едва не лопался от восторга и влюблялся еще и в ментоловый сигаретный запах, смешно щекотавший ноздри. Потом – в фильмы, в математику и химию по четвергам после большой перемены на обед. Еще позже – в баскетбол. В первого тренера, трепавшего по плечу и прочившего великое будущее в городской команде. В слаженную честную игру и красивых женщин. В Серегу, в конце концов. В Серегу – вот совсем некстати, к слову, выходит. Тот и сам в сборной появляется некстати. Заносчивый, улыбающийся хитр/о/, но скупо – едва затылком небесную твердь не подпирает. По крайней мере, сам о себе он иначе и не думает – видно же: по походке, взгляду, тому, как держится. Играет сам по себе, сразу грязно и по-хозяйски, не прицениваясь совсем к свежеиспеченным сокомандникам, с которыми, хочешь-не хочешь, а придется в скором времени и в огонь, и в воду, и в медные трубы, - как будто у него на подкорке мантрой выжжено, что любого перебегает, перепрыгает и перекидает насмерть. Получает зато точный и ильный удар мячом в лицо за очередной фол, утирает кровь из разбитого носа, усмехается и – становится лучшим другом. Не сразу, конечно, но постепенно и настолько, насколько это вообще возможно в его – их, на самом деле - понимании. Слишком сильный даже среди лучших, слишком уверенный в себе и мяче под рукой, Серега держится особняком и почти сразу становится не лидером, но негласно принятым, не ждавшим и жаждавшим ничего подобного вожаком. Команда тянется к нему – стараясь ли впечатлить, пытаясь ли переиграть, поставить на место точным пасом, ударом, броском - и Модестас со снисходительным удивлением отмечает, как планка, поставленная Гомельским, поднимается от игры к игре все выше и выше. Он и сам тянется – едва ли это осознавая. Злится рефлекторно, но не цепляет пока, приглядывается. Серега едва кивает при встрече и на прощение – рваный торопливый жест. Серега работает на износ. Серега насмерть гробит свои колени. Модестас не набивается в приятели, даже не пытается, но они оба трижды в неделю задерживаются на тренировках дольше прочих, им обоим более чем уютно в молчании, и этого оказывается вполне достаточно, чтобы уже через пару недель оно из напряженного стало приемлемо комфортным, а потом и вовсе – ожидаемым. - Сергей! - кричит Гомельский на тренировке и бьет в приступе бессильной ярости ладонью по своему блокноту. – Не видишь же никого вокруг! - Пас на Алжана, - орет на игре, – Белов! Сергей играет сам с собой, и очень скоро Модестас понимает, что снобизм его, высокомерие это деланное вовсе не от того растут, будто на подкорке выбито о том, что любого переиграет, а от того, что он – /на самом деле/ переиграет. Буквально – любого. Хорош черт, даже слишком, Модестас способен это признать. Сергей редко теряет мяч, забивает через соперников и через своих: через одного, через двоих, с середины поля и с другого конца поля – метко, четко, красиво. Смотрит себе под ноги или на мяч. Не видит ничего кроме сетки и границ площадки, и когда Модестас впервые обнаруживает себя в его поле зрения, не помехой на пути к кольцу, а соигроком, частью команды, спаенной намертво двойки, теряется настолько, что позорно теряет пас. Вот же блядство. В первую секунду захлестывает ребячьим, нисколько не уместным на площадке восторгом – сколько ни убеждал себя, что плевать хотел, а все равно неосознанно восхитить пытался, злился, что не примечает как равного себе, достойного доверия. Потом приходит растерянность. Модестас принимает мяч скомканно и почти сразу теряет. Старается держатся ровно, но все равно костерит собственные руки и дурную, неостывающую голову на все лады. Думается с горчащей на кончике языка глухой досадой: такие, как Белов, шанс дают только единожды, нечего мельтешить было. Модестас злится, неосознанно увеличивая темп собственной игры, но на хлесткое, гулкое: - Модя! – под конец второго тайма отзывается точеным поворотом всем корпусом, цепким взглядом и мяч на этот раз принимает хорошо и чисто. /Пас, пас, бросок/. /Двухочковый./ Серега кивает сухо: молодцом. И ведь не Модестас даже, сразу – Модя. Улыбка тянет углы губ в стороны и вверх, нутро греет хорошо и ровно, будто под ребрами приладили керосиновую лампу и пламя отрегулировали до приемлемого. На поздней вечерней тренировке тем же днем они, не сговариваясь, перебазируются на одно кольцо, хотя раньше играли – каждый в свое. Пробуют передачи – получается здорово. Модестас не то, чтобы рассчитывает на дружбу, но – ждет. …Они сходятся характерами, нравами и умением молчать, сами не особенно понимая, как, но прочно сразу и ровнехонько так – деталями детской мозаики. Тут выступ, здесь выемка, соедини и получишь картинку красивую и цельную. Гомельский получает плюс шесть-восемь очков к и без того обычно красивому счету. Модестас получает компанию по дороге домой в общежитие. Серега получает черт знает что – сомнительный приз. Он поддается с трудом поначалу, видно порой, насколько тяжело ему дается работа в сцепке, что коробит, воротит еще. Раскачивается понемногу – не без посильной помощи. Модестас восстанавливает его, как утраченную однажды мозаику в древнем храме – по частям. Серега умеет слушать. Умеет идти ровно в ногу, в темп, не говорить, но рассказывать интересно и увлекательно, жестикулировать рвано и торопливо. Смеяться заразительно, хлопать по плечу так, что кожа потом долго еще хранит тепло широкой сильной ладони, цеплять взглядом накрепко. Пробираться в сны – такие, что потом тайком белье меняешь и маешься от тяжелого виноватого сердца. Модестас не может не восхищаться – силой духа, умением преодолевать боль, доигрывать до победного, принимать редкие поражения не должным, но необходимым злом. Модестас не может не влюбляться – в Серегу. Он чувствует себя рыбой, взятой двумя пальцами под жабры, выдернутой рывком из привычной среды обитания – и что тут сделаешь уже? Ничего, собственно. Вот так – просто. Вот так – запросто. Вот так – по-простому. Модестас признает это легче, чем, он знает, должен бы, принимает почти естественным продолжением любого своего увлечения, уважения, дружбы. «Я люблю тебя» - не проклятием и тем более не признанием. Фактом скорее. Было, есть, будет – делов-то. И не в таких условиях мяч разыгрывали. Модестас не рассчитывает на взаимность. Они играют и выигрывают. Они живут у Модестаса, когда к Сереге приезжает дальняя родня на два долгих месяца, они летят к Черному морю по путевке от спорткомитета и загорают там до черноты, возвращаются и снова играют. Потом едут в Ленинград встретиться с семьей Модестаса, и в плацкарте у обоих верхние полки, а стук колес успокаивает до коматоза почти, убаюкивает романтикой железнодороной – забытая ложка дребезжит мерно о край граненого стакана, но даже чая не хочется. Показывают город, сами путаются в каналах и проспектах на огромной мятой карте и много смеются. Модестасу, пожалуй, нравится в Ленинграде даже больше, чем на Черном море. Белые ночи радуют глаз, мосты разводятся мнимо легко, и он представляет на месте двух тяжеловесных механических половин крылья рук, пытающихся обнять и укрыть небо с невидимыми сейчас, выцветшими белесо звездами. Модестасу кажется, что стук мяча по набережной ровно и ладно влился бы в городской, никогда не смолкающий клекот. Дворы-колодцы все равно, что баскетбольные корзины. Серега рядом ежится и ерзает на расстеленной кофте. Мыском кеда обводит по неровному краю тонкую гранитную трещинку, смотрит сосредоточенно, хмурится – молчит привычно. Модестас наблюдает, не скрываясь даже. Можно же – смотреть-то. Кто запретит. Улыбка ломает похожее на бесконечную дрему спокойствие вечера неровной линией губ – Модестас прячет ее в кулаке как некстати вырвавшийся на похоронах смешок. Начинает накрапывать дождь, и уже через минуту майка липнет противно к спине. У Сереги выступы лопаток очерчиваются влажно, и Модестас представляет на секунду: положить ладонь аккурат промеж, надавить несильно, но ощутимо, провести коротко остриженными ногтями, а потом припасть губами к ямке, в которой шея в плечо перетекает, собрать языком холодную морось. Серега напрягается, каменеет линией плеч – чувствует будто шарящий по нему взгляд. Конечно, чувствует. Говорит: - Не надо. Модестас не спрашивает: /чего не надо?/ Не спрашивает: /откуда ты знаешь?/ И уж тем более не спрашивает: /почему?/ Серега не говорит «я не хочу», а остальное – остальное, знает Модестас, хранится памятью тела в костях, мышцах и сухожилиях. Все вопросы лежат внутри, все ответы на них – легче легкого. Модестас должен знать их интуитивно, находить в себе без подсказки, наводки – сам. Серега поднимается на ноги, в гостиницу идут молча. Модестас ни на что не рассчитывает, но ждет развязки, чует нутром: она случится. Единственный их, долгожданный, наверное, и все равно неловкий до неаккуратного столкновения зубами поцелуй остается на национальных сборах где-то под тем же Ленинградом – почти год спустя. Там же, где остается огромная спортивная база и крохотные номера-домики, изнуряющие тренировки и пьяные костры в последнюю перед отъездом ночь. Развязка случается, но не ощущается таковой: ни кульминацией, ни эпилогом. Поцелуй остается поцелуем – просто прикосновение губ к губам. Пьяное, пряное, топкое, как трясина. Модестас увязает во взгляде, в жадных, требовательных руках. Серега начинает первым, утыкается лицом в изгиб плеча, говорит: я не совсем понимаю, Модь, не так же много и выпили. А потом цепляет зубами ворот рубашки, оттягивает и ныряет языком в ямку над правой ключицей. У Модестаса не поворачивается язык назвать это сексом. У Модестаса не поворачивается язык назвать это занятием любовью. Они трогают друг друга торопливо и неловко, и одной рукой Модестас зажимает Сереге рот, потому что на пальцы под футболкой тот откликается сладким протяжным стоном. Они касаются скорее изучающе, чем стремясь принести друг другу удовольствие, пробуют, как воду самыми кончиками пальцев перед прыжком: насколько холодная. Серега вот обжигает. Отворачивает голову, когда Модестас тянется поцеловать еще, подставляет шею. Модестас не настаивает – и сам трезвеет. - Останься, - говорит на выдохе, пока смелость еще теплится в самых кончиках пальцев, скользящих под коленями, по животу и груди и - выше, но не произносит ни одно из зудящих настырно в голове, прущих горлом, уже щекочущих корень языка окончаний: вот так, на мне, со мной. Сцепленным намертво, соединенным в одно естество, неделимым – в моей кровати, в моей игре, в моей жизни. Во мне – теплом ладоней, шёпотом горячечным и едва различимым, взглядом напрочь поплывшим, запахом пота и костра, прелых еловых лап. Самой последней передачей перед финальным свистком: /пас, пас, бросок/. /Двухочковый/. Модестас не рассчитывает на продолжение. На повторение – тоже. Утро следующего дня не приносит ожидаемой неловкости, или злости, или желания провалиться сквозь землю: спокойно собирают вещи, спокойно загружаются с остальной командой в автобус. Серега засыпает почти сразу, уронив голову Модестасу на плечо. Продирает глаза уже на подъезде к Москве, стойко выслушивает жалобы на затекшую шею и ноги, которые и не ощущаются ногами толком – так, инородное что-то, слушается с трудом. Расчесывает волосы пальцами, смотрит заспанно и еще немного дезориентированно. Непривычная, неуместная нежность к нему прет горлом, душит. Я люблю тебя, хочет сказать Модестас. Я знаю, что ты любишь меня, хочет сказать Модестас. Не говорит. Рецидивов не случается. Они снова играют и снова выигрывают. Иногда берут серебро. Ходят разговоры о замене тренера – Гомельский ощутимо нервничает. - Гаранжин, - ворчит Модестас в раздевалке пред тренировкой, - слышал о таком? Из Спартака. Серега смотрит немного снисходительно. - Брось ты эти сплетни, Модя. Если поменяют, нам первым сообщат. Они все еще держатся друг друга и, наверное, всегда будут. Иногда клинит, и тогда Модестас злится: /пас, пас, бросок/. /Промашка/. - Паулаукас, - кричит Гомельский, - глаза разуй! Где ты и где кольцо? Модестас огрызается привычно, но на Серегин озабоченный взгляд только кивает скомкано: нормально. Не маленький. Игра будет продолжаться несмотря ни на что и несмотря ни на что в конечном итоге они возьмут верх. Глядя на Серегу на другом конце площадки, на встрепанные темные волосы, взгляд, прищуренный едко и востро, морщинки в углах глаз, разрез немного нервной улыбки, адресованной кому-то не здесь, кому-то как будто извне, Модестас понимает: теперь – знает. Ну, каково это, любимым быть. Впрочем, лучше б не знал.