Восставшие на праздник

      Кабинет Цунейоши — святая святых CCG, ставшая местом его прекрасной казни, — хранит в себе все труды Вашу, копившиеся годами. Кипа бумаг на столе, заботливо разложенная помощниками в две стопки — о, самые важные бумаги CCG, самые страшные тайны, самые яркие дела, и всё это в руках Фуруты Нимуры (Вашу), который воодушевлённо напевает себе под нос и гладит кончиками пальцев белые страницы раз за разом, чтобы прочувствовать вот-это-вот долгожданное всевластие всей душой. Новый титул, новое имя, новые возможности — он облизывает губы в предвкушении завтрашнего дня, который станет началом нового этапа в его новой жизни, и пытается унять волнение, постукивая по столу ногтями. Ему не терпится встать на пьедестал директора CCG во всей красе и посмотреть на собравшуюся толпу преданных следователей и ошибок крови Вашу поверх голов; хочется побыстрее оказаться на вершине, пике, в расцвете своего грандиозного плана, начало которого будет завтра.       Подождать — говорит он себе — нужно просто подождать — и драматично выдыхает, вслушиваясь, как пустынный зал множит монотонные звуки ударов железного наконечника трости об мраморный пол. Как же вовремя — улыбается про себя — «хотя бы так».       — Ута-сан, почему вы в парадном? — Фурута даже не поднимает головы — знает же, кто именно вот так без страха и предупреждения просто может прийти в его личный кабинет почти ночью. — Сегодня разве праздник?       Мимолётно осмотрев гостя, он цепляется взглядом за чёрный плащ и безликую маску: белая кожа, прошитая толстыми нитями вдоль и поперёк.       — Решил, что приходить к тебе, теперь-уже-королю, нужно в достойном виде. — Ута вращает трость, а остановившись, тыкает наконечником в бумагу перед лицом Фуруты, который только что поставил там размашистую подпись, и тот возмущённо бьёт по трости ладонью, как по надоедливой мухе. — Ещё не развалил вековые труды своей семьи?       — Нет-нет-нет, что вы! — состроив серьёзную гримасу, говорит Фурута, а потом добавляет с милой улыбочкой: — Не успел ещё, официально завтра начну. Прямо на церемонии начну расшатывать устаревшие правила сего благородного места. — Встав со стула, он обходит стол и садится на край напротив Уты. — И, Ута-сан, я звал вас завтра на красивое шоу, почему вы сегодня тут?       Как же случайно и совершенно вовремя. Губы сами по себе складываются в довольную улыбку, которую Фурута не может скрыть — слишком всё хорошо.       — Хотел поздравить раньше всех, — просто сообщает Ута и дотрагивается указкой до его носа. — Господин дорогой директор CCG.       Металл приятно холодит разгорячённую кожу, и Фурута улыбается, поглаживая указательным пальцем по лакированному основанию. Противный скрип в полной тишине неприятно режет слух, но Ута не реагирует.       — Хо-ро-шо, — Фурута тянет нараспев и многозначительно проводит ладонью по древку раз за разом, пристально глядя Уте в глаза. — А где мой подарок?       — Подарок? — переспрашивает Ута, не разрывая зрительного контакта.       — Вы словно с другой планеты, Ута-сан! — Фурута в негодовании повышает голос. — Поздравлять принято с подарками. Тем более меня, тем более с таким-то поводом! Вот где мой подарок? Вы… — Кончик указки сползает на губы, и ему приходится замолчать.       — Хорошо, если ты просишь и хочешь, Нимура-кун, будет тебе подарок прямо сейчас, — спокойно говорит Ута и добавляет убеждённо: — Тебе почти понравится.       Фурута закатывает глаза, как бы говоря: «Да знаю я ваши подарки. Опять то же самое», и обхватывает наконечник губами. Язык гладит по резным сечениям, во рту распространяется кисловатый вкус металла, а губы быстро скользят по полированному чёрным лаком древку указки, погружая его глубже. Слюна тонкой тёплой нитью спадает на подбородок, и Ута заботливо стирает её большим пальцем, не отводя глаз.       Под пристальным взглядом Фуруте становится слишком жарко, и он оттягивает воротник рубашки, который словно душит, мешая вздохнуть, и продолжает облизывать наконечник. Специально делает всё демонстративно-красиво: выпускает конец трости изо рта, высовывает язык и кончиком обводит стык между наконечником и основанием по всему диаметру. Скопившиеся капли слюны медленно сползают, собираясь упасть на пол, и он моментально слизывает их обратно, за что получает похвалу — поглаживание по голове, от которого по спине проходит приятная дрожь возбуждения.       Ута перебирает волосы, пропуская их сквозь пальцы, и сжимает в кулак так сильно, что кожу на затылке неприятно тянет. Фурута раскрывает рот, чтобы выругаться, но не успевает — два пальца мигом заменяют трость. Послушно обхватив их губами, он смотрит Уте в глаза, подмигивает, и медленно скользит языком по гладкому материалу перчаток, оставляя там следы от слюны. Он обсасывает их неспешно, больше напоказ, чтобы дать полюбоваться своими способностями и пробудить в Уте желание. Шутка, конечно же — Фуруте всё равно; собственные движения он видит куда более возбуждающими, чем холодный взгляд, который непривычно изучает.       — Давайте уже, Ута-сан, позаботьтесь о своём короле, — выдыхает Фурута, осторожно отведя трость вбок, и снимает с шеи платок, отбрасывая его в сторону. — Хочу свой подарок, — капризно тянет гласные, имитируя ребенка — ему же шесть, ему же всё можно.       Ладонь Уты скользит по плечам, поглаживая ткань, и останавливается на груди, а пальцы быстро расстёгивают пуговицу за пуговицей на тесной рубашке, и обнажённую кожу обдаёт прохладой. Уте приходится встать на колени, чтобы снять с него брюки, а руки, всё ещё облачённые в тонкие перчатки, ложатся на голые колени, кончиками пальцев поглаживая выше, сантиметр за сантиметром, и Фуруту бросает в дрожь от предвкушения: всё будет просто прекрасно. Положив ладонь на голову Уты, он царапает ногтями бритый затылок в поисках застежек и шепчет:       — Вам нужно снять маску. Она лишняя.       Немного сдвинув маску, Ута медленно поднимается, ведя лицом вдоль тела и проскальзывая губами по напряжённому члену, вырывая у Фуруты сдавленный выдох, дальше по животу, выше — вдоль шеи, с шумом втягивает воздух и обдаёт кожу жаром дыхания. Замерев напротив лица Фуруты, он чуть наклоняет голову вбок и проводит холодными ладонями по животу, и пах сводит от возбуждения так сильно, что Фурута прикусывает губу. В прорезях для глаз он видит, как хищно пульсирует красным радужка, и целует белую холодную маску по швам на уровне губ Уты, быстро расстёгивая застежки на затылке. Маска падает на пол, и Фурута драматично вздыхает.       — Ваше лицо… — проводит указательным пальцем от лба по носу и до подбородка. — Словно и не снимали маски вовсе. Никакой разницы! Ута имитирует улыбку или что-то близкое ей, Фурута фыркает и обходит его со спины, а тот лишь коротко оглядывается вслед, не поворачивая головы.       — Я, может быть, тоже хочу позаботиться о вас.       — Хорошо, только недолго, — быстро соглашается Ута и добавляет медленно, с особой нежностью: — Тебя же ждет подарок, Нимура-кун, не забывай.       — Как интересно, — вяло отвечает Фурута, снимает плащ с его плеч и прижимается к спине, поглаживая ладонями по лопаткам. Подцепив край свободной кофты, он быстро стягивает и выкидывает на пол, а Ута провожает её уставшим взглядом, который значит — Фурута уже запомнил — «Ладно, делай что хочешь». Он проводит языком по чёрным переплетениям татуировок и, поглаживая пальцами впадины между рёбрами на боках, очерчивает подушечками проступающий рельеф мышц. Дыхание Уты ровное, не сбивается даже, и Фурута разочарованно фыркает, сильно прикусывая тонкую кожу на шее, которая, кажется, сейчас треснет на зубах. Только кажется — даже нет крови. Нет ни запаха, ни эмоций, ни реакции. У Уты ничего нет, только аура холодного, непоколебимого спокойствия, которую Фурута пока не нашёл, чем разрушить.       — Хорошее место, — говорит Ута и тяжело кладёт ладонь на стол, то ли приглашая сесть, то ли просто изучая, то ли проверяя прочность. Совершенно непонятно, о чём он думает, когда кидает такую пустую фразу, которая имеет так много значений.       — Да, определённо, нужно его испробовать, — мигом соглашается Фурута и, приняв это за приглашение, устраивается на краю. — Папочка бы одобрил такой выбор.       — Ты уверен? — серьёзно спрашивает Ута и разводит его ноги в стороны, сжимая пальцами бёдра до ощутимой боли. Татуированные фаланги врезаются в кожу до белых пятен, и у Фуруты вырывается тихий вздох: всё тело так привычно обмякает в сильной хватке и готово вот так просто сразу отдаться. Холодные ладони проходят по вздымающейся груди, мельком дотрагиваясь до соска, и пах мигом сводит сладким жаром.       — Да нет, конечно! — Он возводит глаза к потолку, а через пару секунд задумчиво добавляет: — Хотя кто знает, что он тут делал. — Ещё раз оглядев зал-кабинет, бросает в пустоту: — Да и не хочу знать.       Фурута говорит себе: «Быстрей бы, сильней бы», когда рука накрывает его пах, сжимая в ладони вставший член. Изголодавшееся по ласке тело прошибает дрожь, такая сильная, что хочется застонать от каждого прикосновения — удовольствие настолько острое, что Фурута закусывает нижнюю губу до боли, чтобы сдержать возглас.       Тишина, звенящая в огромном зале, уходит на второй план — кровь шумит в ушах. Ута не отводит от него пристального взгляда, словно видит его впервые и хочет изучить его целиком и полностью, снаружи и изнутри, а Фурута наблюдает, как он выдавливает прозрачный гель на руку, растирая по перчатке, даже не глядя вниз. Чёрный материал начинает блестеть в белом свете от скользкой субстанции, и Фурута вздрагивает, когда холодная ладонь проскальзывает по всей длине напряженного члена и утыкается между бёдер, поглаживая сжатые мышцы. Палец проникает в горячее нутро во всю длину, и Фурута выгибается в позвоночнике, раздвигая ноги ещё шире, и прикрывает глаза, судорожно выдыхая.       Движения Уты такие плавные, медленные, а хочется так сильно, что тело ноет в нетерпении и прикосновений кажется очень мало. Фурута пытается свести ноги вместе, чтобы продлить ощущения и почувствовать всё внутри до максимума, но Ута крепко держит его за бедро, и Фуруте кажется, что ухмыляется.       — Ута-сан…       — Быстрее? Нежнее? Жестче? — спокойно спрашивает Ута с едва ли вопросительной интонацией и проталкивает два пальца до костяшек так резко, что на чёрном фоне век мелькают белые точки. Фурута выдыхает сквозь зубы, моментально срываясь на тихий стон, когда они давят на простату, и хватается за его руку, бессознательно впиваясь ногтями в кожу. От распирающего изнутри ощущения пальцы на ногах сгибаются, а от каждого толчка по телу проходит приятный спазм и едва хватает времени между ними, чтобы глотнуть воздуха. Наклонившись к Фуруте, Ута смотрит прямо в глаза и невесомо проводит языком по губам.       Пальцы замирают внутри, и Фурута трётся бёдрами о стол, пытаясь насадиться самостоятельно, но ничего не выходит — его держат слишком крепко.       — И почему я с вами, — театрально закатывает он глаза, хлопая по столу рукой, и печально добавляет: — Как же угораздило же.       — Первое — тебе было скучно. — Ута берёт его за бёдра и тянет на себя, и Фурута шипит ему в лицо — спину неприятно саднит от трения о стол. — Второе, — беззаботно продолжает Ута, приставляя головку к скользкому от смазки анусу. — Ты был возбужден. — Ута нежно гладит рукой по щеке, заботливо убирая прядь волос за ухо, кончиками пальцев невесомо касаясь носа. — Третье — в этом здании не нашлось ни единого человека, который захотел бы заняться с тобой сексом на столе в кабинете твоего мёртвого отца.       — Да, — коротко выдыхает Фурута ему в губы через стон и двигает бёдрами, насаживаясь на член, — вы совершенно правы, — последнее получается выговорить на выдохе-стоне, потому что его впечатывают спиной в стол сильным толчком, а перед глазами застилает красным маревом.       Мрамор отдаёт эхом каждый стон, и Фурута не сдерживается — можно же, его личный кабинет, его личный слуга, его личное царство CCG, где он Бог. Он упирается пятками в стол, чтобы приподнять бедра. От каждого движения он больно трётся о гладкую поверхность спиной, но на это наслаивается наслаждение, смешиваясь в единое ощущение, и кажется, что тело готово разорваться на части. Холодные скользкие ладони гладят торс: выступающие ключицы, впадину на животе, тазовые кости, напряжённые соски.       Фуруте нравится, как в него входят так сильно, что член утыкается до упора и хлюпающего звука смазки, стекающей по бедру, и берут так жёстко, что голова идёт кругом от нехватки воздуха — вздохнуть получается только урывками.       — Фурута-сан, — слегка хриплый голос заставляет Фуруту вздрогнуть и раскрыть глаза.       О, его голос, такой жёсткий, такой ощутимый, словно лезвие куинке на теле, будто бы трогают руками рваные края раны. Сасаки во всей своей чёрной красе Бога Смерти смотрит на него сверху вниз и медленно проводит языком по губам. Без очков, без рубашки, которая вечно прятала его натренированное тело, он такой красивый, что Фурута не может выговорить едкое приветствие и лишь беззвучно двигает губами. Его взгляд с холодом льдов и тусклым блеском, а оскал такой хищный, будто он собирается съесть его изнутри, и Фурута совсем не против, чтобы его попробовали на вкус.       Взяв за подбородок когтистыми пальцами и чуть приподняв его лицо, Сасаки мягко выдыхает в искусанные губы, поглаживая родинку под глазом:       — Поздравляю вас с быстрым повышением, Фурута-сан.       Формальное обращение сейчас так в духе сдержанного и плохого чувства юмора командира.       — Ут… — Футута замолкает, когда Сасаки целует его так глубоко, что перехватывает дыхание, а внутри всё сворачивается в тугой узел. — А к чёрту. — Фурута кусает его тонкие губы до крови, которая горчит на языке, а Сасаки жёстко тянет его за волосы, зажав их в кулак.       От его властных прикосновений все ехидные слова мигом исчезают из памяти и с языка. Хочется лишь стелиться под него, впитывать всем телом каждое его грубое движение.       У него совершенно нет запаха, его кожа чистая, бледная в слабом белом свете. Фурута проводит ладонями по оголённому торсу, и Сасаки смотрит на него снисходительно, словно так и быть, только сегодня. О, сегодня определённо хороший день. Красная рука ложится на лицо, пальцы скользят по губам, проникая в приоткрытый рот, и острые когти царапают язык. Фурута послушно обхватывает их, вылизывая от подушечек до фаланг каждую трещину на шероховатой чешуе. Сасаки щурит глаза, нежно поглаживая по растрёпанным волосам, и позволяет делать со своим телом что угодно, лишь наблюдая с нескрываемым интересом.       Сасаки Хайсе, его командир, страх всех гулей и всего CCG; мальчик с тысячью имён, с трагедией во взгляде и улыбкой человека с давно мёртвой душой. Лучшая версия Канеки Кена, преклониться перед которой Фурута не считает постыдным. Ему нравится, как Сасаки трахает его так сильно, что тело словно разрывает изнутри, и Фурута раздвигает ноги ещё шире, раскрываясь под ним ещё больше. Всё, что он делает, граничит с болью и диким наслаждением — он держит Фуруту за бёдра так сильно, что кости, кажется, вот-вот хрустнут, а когти впиваются в кожу до крови.       Склонившись, Сасаки сжимает челюсть с двух сторон, чуть приподнимая голову Фуруты, и смотрит в глаза. Его взгляд такой холодный и такой голодный, что Фурута подаётся вперёд, чтобы дотронуться до губ и получить ещё один поцелуй своего любимого командира, но Сасаки лишь дарит ему ухмылку и гладит большим пальцем щёку. Острый коготь входит в кожу, и Сасаки удовлетворённо улыбается, словно только этого и хотел — оставить метку.       Напряжённый член подрагивает от возбуждения и ноет, но Сасаки даже не думает к нему прикасаться и не дает Фуруте этого сделать. Он берёт его руки и сцепляет пальцы в замок: его ладони — одна горячая и влажная от пота, вторая — холодная и покрытая чешуей. Какой же у него отвратительный характер. Так неистово жарко, что Фурута не может сдержать хриплый стон — горло начинает саднить.       Дорогое время, упущенное с его командиром, он хочет наверстать за раз. Эмоции переполняют через край и тело готово взорваться, не в силах их сдержать. Чёрные волосы, красная чешуйчатая рука, мощный торс, мускулистые руки, бледное тело и пустой взгляд давно-уже-не-человека, который мог бы встать с ним рядом во главе разрушенного мира и возвыситься богом на его обломках — его образ, сочетающий в себе трагедию всех личностей и боль всех прожитых жизней, такой красивый, что Фурута не может насмотреться. Он видит в его глазах потухшую ненависть, словно Сасаки принимает свою участь. Не благодарит только — не за что. Но этого тоже достаточно.       Тело двигается самостоятельно, каждое движение подстраивается под желания Сасаки: он сжимает сосок до боли, и Фурута выгибается под ласкающую его руку, он проталкивает пальцы в рот, и Фурута послушно облизывает чёрные когти, он целует солнечное сплетение, прокусывая натянутую кожу, и Фурута обнимает его за шею, прижимая к груди.       Фурута кусает пульсирующую венку на шее, которая дёргается под зубами, и беспорядочно зализывает свои же следы. Тёплая кровь и слюна распространяется во рту, и Фурута сглатывает, а жидкость приятно смачивает сухое горло. Он ощущает, как все мышцы сокращаются, сжимая член Сасаки, и хочется кричать от невыносимого наслаждения, когда тот замирает внутри него на долгие секунды. Тело ноет и плавится от мучительного наслаждения. Склонив голову вбок, Сасаки улыбается улыбкой самого Бога смерти, такой бездушной, такой чёрной, что она врезается в память как лучший кадр с его любимым командиром.       — Следующий, — Сасаки то ли предупреждает, то ли командует.       Лицо Аримы — стандартная гримаса отстранённости. Будто бы он выполняет очередное задание. Забавное, однако, у него сегодня задание. Его величественный образ полностью скомплектован: прямая осанка, голова прямо, взгляд на цель. Фурута приподнимается на локтях и тянет руку к его непоколебимому лицу. Кончиками пальцев очерчивает контуры тонких губ. Чёткость линий, седина волос, строгость взгляда — Арима такой красивый, словно статуя, и такой же холодный, как камень.       Кровавая рана на его шее зияет красным и истекает кровью, будто её только что нанесли острым лезвием куинке.Фурута проводит по тонкой линии губ, даже не пытаясь поцеловать, и опускается вниз, облизывая края раны, а потом еще ниже, где красные полосы крови рассекают его торс. Он обвивает руками его шею, одной вцепляется в белые волосы, второй — за основание шеи, и, скрестив ноги за спиной и запрокинув голову назад в гортанном стоне, закрывает глаза, всем телом подаваясь навстречу толчкам. Ладони Аримы сильные, хватка стальная, а каждое его движение чёткое, выдрессированное тысячу раз, отработанное до идеала, сравнимое только с точностью машины.       Фурута вслепую гладит его лицо от подбородка до лба, а потом дотрагивается до сухих плотно сомкнутых тонких губ. Он настойчиво скользит по ним языком, пытаясь выудить для себя поцелуй. Как же так — остаться без поцелуя Бога Богов и любимого брата в одном лице.       — Ну Кишшо, разве вы не хотите получить поцелуй директо… — Открыв глаза, Фурута встречается с ним взглядом и замирает в оцепенении. Слова встают поперёк горла, а руки рефлекторно разжимаются, и он падает на стол, больно ударившись спиной.       Фигура Цунейоши возвышается над ним, и где-то внутри него пульсирует страх, живущий там ещё с детства и созданный грозными титулами и страшными прозвищами отца, что легли на плечи ещё задолго до рождения Фуруты. Глубокие следы на его голове от подаренной короны из семи катан сочатся кровью, которая стекает по коже, покрытой паутиной глубоких морщин: по щекам, лбу, губам, шее, оголённому торсу.       Цунейоши наклоняется и выдыхает Фуруте в губы жаром. Седые пряди волос скользят серебряными змеями по груди. Его холодные властные руки сжимают бёдра и тянут с такой силой, что Фурута выгибается навстречу, когда все мышцы сводит сладкой судорогой. Шершавые ладони ложатся на бледный живот, поглаживая нежную кожу и поднимаясь выше к груди, и ласкают соски.       От противных ощущений ссохшихся от старости рук на чувствительном теле Фурута начинает мелко вздрагивать от каждого прикосновения. Он хочет прикрыться, спрятаться, но Цунейоши разводит его руки в стороны, прижимая к столу. Слишком мерзко и слишком страшно быть голым и распятым под собственным отцом, восставившим из могилы. Под касаниями сухих потрескавшихся губ на груди к горлу подкатывает ком, словно изнутри всё выворачивает наизнанку. Фурута запрокидывает голову, чтобы уйти от поцелуев, но получает его в распахнутый в стоне рот. Склизкий язык проникает глубоко, словно желая забраться в глотку, и Фурута давится, но не решается схватить его за плечи.       Длинные волосы и борода спадают на его шею и щёки, неприятно щекочут кожу, а пронзительно строгий взгляд направлен прямо на цель — Фуруту.       Демон.       Демоном его звали, вспоминает Фурута и упирается руками в его грудь, пытаясь оттолкнуть от себя, но сила, с которой Цунейоши сжимает его бёдра, не позволяет даже двинуться. Цунейоши тянет его на себя, вбиваясь до упора, и Фурута рефлекторно выгибается, царапая покрытие стола. Лак забивается под ногти, воздух в кабинете полностью пропитывается запахом крови Вашу, потом, жаром тел.       Фурута прикрывает глаза, чтобы — упаси господи — не увидеть Его ещё раз. Его тело как игрушка в руках Цунейоши. Такая маленькая и жалкая игрушка, которой можно вертеть по желанию; трогать жилистыми руками, вылизывать шершавым языком, целовать нежную кожу потрескавшимися губами, и игрушка не будет против.       Сухие губы целуют шрам, пересекающий кожу уродливой линией на груди прямо под сердцем.       — Ты сделаешь всё, чтобы только разрушить мир, — последние слова Цунейоши выдыхает ему во влажные губы и снова целует. — Правда, Нимура-кун?       Шершавая ладонь смыкается на возбужденном члене, и по спине проходит жар, а Фурута срывается на гортанный стон, толкаясь в руку. Грубые пальцы растирают по набухшей головке капли смазки, царапая короткими ногтями уретру, и Фурута разводит ноги максимально широко, отчаянно цепляясь за плечи Цунейоши. От холодных рук на теле и жара внутри кажется, что его разорвёт на части. Под ногтями Фуруты трескается белая кожа Цунейоши, и свежая кровь ползёт ядовито-красными ручейками по его жилистым рукам.       Капли падают на его живот, и он вздрагивает каждый раз, когда горячая жидкость касается кожи. Фурута хочет ослепнуть и оглохнуть — никого и ничего не слышать. Не слышать хриплых тяжелых вздохов под ухом, не видеть Цунейоши, который смотрит ему в глаза и трахает его так противно протяжно-медленно, что тело самостоятельно выгибается под ним, чтобы ускорить темп.       Цунейоши облизывает обветренные губы, словно пробуя его молодое тело на вкус, продолжает ласкать его член ссохшейся рукой, сжимая у основания, и входит так резко и быстро, что Фурута прокусывает собственную губу. Внутри что-то лопается жаром, взрывается внутри тела огнём, расходясь по мышцам сладкой судорогой, и Фурута выгибается, жалко скуля сквозь стиснутые зубы, и последний раз толкается в ладонь.       — Ну вот, — говорит Ута, сбросив чужое лицо, и смотрит на свою руку. — Все же ты смог запятнать лик своего грозного отца даже после его смерти, Нимура-кун. Бессовестно.       — Проваливайте… — Испачканная ладонь ложится на лоб Фуруты и скользит вниз, размазывая семя по лицу. — Отвалите! — Фурута резко выворачивается от руки и, сев на край стола, с трудом сводит ноги. Он шипит, глядя в глаза Уте и гладит себя по плечам, стирая воспоминания о старческих шершавых ладонях на своем теле: — Прямо сейчас проваливайте отсюда.       Он смотрит на себя, кожу, покрытую синяками, которые медленно растворяются в белизне.       — Нет, — Ута качает головой. — Это ещё не весь подарок.       — Я не хо…— Последний слог застывает глубоко в горле, и Фурута проглатывает его с воздухом.       Её точёные черты лица, разрез глаз, даже снисходительный взгляд удаётся Уте как нельзя идеально. Фиолетовые длинные волосы спадают на округлую грудь, прикрывая соски, и словно истекают ядовитым цветом на фоне молочной кожи. Она сводит тонкие ярко-розовые губы в ехидную улыбочку и противно тянет:       — Ах, Нимура-кун, мой брошенный мальчик. — Язык проходится по белым зубам, обнажённым в кровожадном оскале. — Как же я по тебя не-скучала.       Внутри всё застывает камнем от её голоса, а её хохот раскатами грома поражает пустоту зала. Фурута осторожно убирает прядь её волос назад и, дотронувшись до вставшего розового соска, зажимает его между пальцев, а Ризе лишь снисходительно улыбается, словно говорит ну так и быть, трогай, и лоснится к его телу своим. Она трётся так сильно, будто хочет слиться с ним воедино. Её кожа горячая и нежная на ощупь, а грудь упругая и ложится ровно в ладонь.       Встав на носочки, Ризе дотрагивается горячим языком до лба Фуруты, собирая капли спермы, а Фурута сжимает её хрупкую шею, убирая от себя на пару сантиметров.       — Брошенный, — эхом сипит она, — брошенный мой, бедный мой маленький мальчик.       Рука размыкается сама по себе, и Ризе становится перед ним на колени и целует выступающую тазовую косточку на бедре. Тонкие пальцы с бедно-розовым маникюром скользят по напряжённому члену от основания до головки, и у Фуруты предательски подгибаются колени от приятной истомы.       Вновь облокотившись на стол, Фурута впутывает пальцы в длинные волосы и тянет их назад. Долго, очень долго он смотрит в её красивые глаза, рассматривает блестящие от слюны алые губы, а потом выдыхает сквозь зубы почти беззвучно: подделка, красивая, идеальная подделка. Не дёшевая кукла, не пустышка, а хорошая копия, превосходящая оригинал — от того осталась только оболочка, ничего больше, а эта живая, такая надменная, словно выдернутая из свободы разгульного мира.       Её язык очерчивает головку, а потом вбирает её в рот, и тело плавится от горячих и влажных ощущений. Фурута выдыхает с нетерпеливым стоном и давит ей на затылок, вбиваясь глубоко в горло. Член входит полностью, и Ризе утыкается носом в пах, поднимает глаза на Фуруту. Он находит это забавным. Её взгляд такой же надменный, но она стоит перед ним на коленях. Такая ядовитая и красивая девушка из прошлой покалеченной жизни, чьи слова и прикосновения всегда балансировали на грани боли и наслаждения. Ледяные ладони ложатся на бёдра Фуруты и сжимают до белых пятен, а острые ногти впиваются в кожу, оставляя красные борозды. Но слабая боль приходится по вкусу, смешиваясь с наслаждением от её губ, которые так умело скользят по члену.       Перед глазами плывёт — образ Ризы превращается в фиолетовое облако без лица и тела, а потом рассыпается пеплом. Фурута чувствует, как её волосы, крепко зажатые в кулаке, выскальзывают из пальцев, и толкается последний раз. Член бьётся об горло, и Фурута сгибается пополам, изливаясь внутрь, а после откидывается обратно на стол.       Взгляд упирается в потолок, который зияет густой чернотой. Воцаряется тишина, в которой Фурута слышит лишь свои глубокие хриплые вздохи. Он проводит языком по пересохшим губам, слизывая солёный слой, и поднимается на локтях. Жар спадает с тела — холодный воздух проходит по влажной от пота коже, и Фуруту бросает в дрожь.       На коленях перед ним Ута уже в своём привычном облике. Утерев губы, он гладит Фуруту по бедру и вежливо спрашивает:       — Понравился подарок? — звучит как: «Ещё разок?». Ута смотрит в глаза. — Теперь мне уйти?       — Да как хотите, — бросает Фурута, пиная коленом в плечо, и быстро накидывает рубашку на плечи: мало ли, что может быть дальше или кто может быть следующим. — Не надо мне больше ваших подарков никогда.       — Как пожелаешь, — легко соглашается Ута, подавая ему брюки. — Всё, как пожелает мой король.