о цветах и клубах

      в клубе душно. воздух раскалённый, он обжигает дыхательные пути. пахнет табаком и потом, кенма почти блюёт себе в ноги, сгибаясь пополам. перед глазами всё плывёт, толпа впереди идёт кругом, напоминая большой человеческий водоворот. кенма пьян, так чертовски пьян, что самому от себя тошно. шея голову не держит, она предательски болтается из стороны в сторону в поисках чьего-то плеча. кенма цепляется за рядом сидящего бокуто мёртвой хваткой, как за последнюю нить надежды. горячо дышит ему в шею, постоянно облизывая сухие губы, истерзанные горящими царапинами. бокуто не отстраняется, бокуто хороший, с ним комфортно и надёжно. — тебе плохо? хочешь рвать? — бокуто пытается перекричать орущую на три ближайших квартала музыку, склоняясь к уху козуме.       у куроо дёргается рука, из-за чего содержимое его напитка выплёскивается на подлокотник дивана.       кенма пытается связать два слова и отстраняется от бокуто, откидываясь назад. запрокинув голову, он отрывисто дышит ртом, не в силах держать веки открытыми. ему хочется позорно разреветься от незнания, куда деться, чтобы стало хоть немного лучше.       куроо нервозно жуёт свои губы, закидывая ногу на ногу.       бокуто уводит кенму, постоянно придерживая его за талию, чтобы тот случайно не споткнулся, чтобы ни в кого не врезался, чтобы был в безопасности, укрытый его объятиями. пробираясь меж столом и ребятами, кенма оттаптывает ноги всем подряд, ему чертовски тяжело идти. ему даже дышать тяжело, ещё хуже из-за того, что желудочный сок вперемешку с алкоголем просится наружу. запахи перегара мешаются, рвотный рефлекс подступает к самой глотке мерзким комом кислоты.       у бокуто тёплые руки. они успокаивающе поглаживают спину, когда кенма корчится перед обоссанным унитазом, опустошая стенки раздражённого желудка. осторожно умывают, когда кенма выблёвывает всё, чудом оставив на своих местах органы. крепко обнимают, когда кенма срывается на обессиленные рыдания, не зная, куда спрятаться от этого гадкого отвращения к самому себе и диких болей в районе солнечного сплетения. — поехали домой.       кенма не в состоянии ответить. он неопределённо ведёт плечами, еле заметно кивает и виснет на бокуто безвольной куклой, набитой костями. его протаскивают через орущую толпу пьяных людей к чёрному выходу, отрезвляюще хлопают по щекам, когда сознание постепенно начинает отключаться, а глаза предательски закатываются до блеска глазных яблок. бокуто не без трудностей затаскивает кенму в первое попавшееся такси, сжимая в пальцах его мелко подрагивающую руку. кенма прикрывает глаза, потому что с бокуто хорошо. с бокуто безопасно. с бокуто не так, как с куроо.

***

— ничего не изменится из-за того, что ты так на него смотришь, — устало констатирует тендо, фамильярно закидывая на плечи куроо тяжёлую руку, обвитую замысловатой татуировкой. куроо только морщится, разводя лопатки. он достаточно подвыпивший, и тендо, конечно, не мог упустить такую возможность, чтобы лишний раз не надавить на больное. — отвали от меня.       куроо плохо. ему правда плохо. настолько, что он физически ощущает эту боль. ему хочется выть волком всякий раз, когда он видит кенму в компании бокуто. хочется к хренам собачьим выпилиться из этой жизни, напиться до беспамятства, вырезать из груди сердце и располосовать выжженное на нём имя мелкими рубцами. — оставь его, лучше принеси выпивку, — говорит акааши, вкладывая в свою интонацию как можно больше тумана. тендо какое-то время сверлит его нечитабельным взглядом и, хлопнув куроо по плечу, удаляется к бару. куроо облегчённо выдыхает, откидывая голову на спинку дивана. в ней гуляет ветер, ни одной мысли, пустой взгляд в потолок, границ которого не видно из-за сгущающейся темноты. акааши пересаживается на место тендо, вздыхая. — вам нужно поговорить.       куроо усмехается. у него из-под ног будто всю землю выбили, на прощание ручкой помахали и пожелали сдохнуть в самых адских муках. он прокручивает в голове события двухмесячной давности, ощущая на кадыке сгусток ядовитой субстанции. от себя самого мерзко. — нам не о чем говорить. — ты даже не попытался объясниться. — ему не нужны были мои объяснения. — ему нужен был ты.

***

      в некоторых местах кожа растёрта до уродливых, кровавых разводов. всё тело неприятно покалывает, кенма безжалостен к себе, безжалостен до такой степени, что с нажимом ведёт по раздражённым ссадинам на боках, закусывая губы в попытках сдержать жалостливый стон. тёмные волосы, хаотично разметавшиеся по белоснежному мрамору, тяжёлое дыхание со свистящим хрипом на выдохе. в голове множество вопросов, множество всего непонятного и пугающего, в сердце — необъятная марианская впадина. костлявые пальцы до побелевших костяшек сжимают бортик ванны, когда кенма уходит под воду с головой.

15, 25, 30.

      перед глазами ничего, кроме темноты. кенма любил темноту. любил, как никто другой. в темноте всё теряется, забывается, темнота заглушает своей тишиной любые вопли, вгоняет в короткометражную эйфорию, словно весь мир на паузе замер, и ничего, кроме вас двоих, не существует. темнота ласкает тебя особенно нежно, что-то нашёптывает и медленно подкрадывается, огораживая ото всех поражающих факторов своими материнскими объятиями. ты смотришь на неё поплывшим взглядом, ищешь изъяны, взвешиваешь все за, все против и, игнорируя здравый смысл, битой собакой ползёшь к её ногам. темнота пускает свои корни так глубоко, что они срастаются с внутренностями, и любая попытка вырваться на поверхность оборачивается нечеловеческой болью.

пожалуй, темнота кенмы носит имя куроо тецуро.

      когда в ванную комнату вламывается бокуто, вытягивая из-под водяной толщи обессиленное тело, кенма снова плачет. не так, как тогда в клубе, а тихо и жалобно. — давай-ка мы тебя оботрём и оденем во что-нибудь чистое. я держу тебя, вылезай.       бокуто не такой, как куроо. бокуто тёплый, душевный, не способный обидеть или причинить хоть какую-то боль. бокуто — полная противоположность куроо, но кенма его не любит. опирается мокрыми ладонями на его плечи, смотрит в обеспокоенные глаза, но не испытывает ровным счётом ничего, что испытывал по отношению к куроо. кенме в который раз противно от себя самого, настолько, что хочется вскрыться. — не переживай. я всё понимаю.       когда бокуто произносит эти слова, напоследок поцеловав его в макушку, кенма будто физически ощущает, как что-то в его груди срывается с предохранителя, убивая в нём нечто очень важное.

***

      тишину в квартире нарушает лишь приглушённое кряхтение дорогой плазмы и звук разогревающейся пасты в микроволновке. куроо валяется на диване, бесцельно пялясь в потолок. по коже мурашки, потому что фоновый звук телевизора не способен заполнить собой удушающую пустоту. раньше кенма носился по его квартире, как угорелый. они часто рубились в приставку, ели много пиццы и выпивали пятничными вечерами. трахались в три-четыре раунда за ночь, по утрам ругаясь из-за сущих пустяков.       звонок в домофон выводит из некого транса, вынуждает оторваться от самокопания и переключиться на другую волну. сегодня пятница, как обычно все припрутся, чтобы выпить и поиграть в дебильные игры на деньги.       куроо никого не хочет видеть, но когда на пороге бокуто дёргано улыбается уголком губ и без разрешения входит внутрь, куроо молча пропускает его, заторможенно закрывая входную дверь. — привет?       между ними десятки недопониманий и километры недоверия, неловкость и напряжение повисают в воздухе плотным дымом, обжигая лёгкие. от бокуто пахнет ягодным гелем для душа, куроо невольно заостряет на этом внимание, потому что кенма всегда пах летней ежевикой. — привет, — на выдохе, полусухо, почти убийственно.       по гостиной вновь расстилается оглушающая тишина. у куроо в ушах гремит. шум постепенно нарастает, давит на барабанные перепонки, выходит потом на ладонях, из-за чего хочется кричать, пока не изуродуешь глотку к хренам. он не смотрит бокуто в глаза. — ведь так просто не быть уродом, — шелестящее, будто само собой вырвавшееся наружу. бокуто поднимает на куроо туманный взгляд, играя желваками. видно, что слова ему даются с трудом. в глазах давно застыло стекло. куроо растирает шею, падая в кресло. цепляется за любую мелочь, лишь бы не за бокуто и его слова, пронзающие пулей навылет. — я не хочу об этом говорить. — а я хочу. он каждую долбанную ночь бредит тобой. я заебался, понимаешь?       куроо замирает и прислушивается к собственным ощущениям. перед глазами глаза кенмы: выцветшие, безразличные и ледяные, как осколок айсберга.

как-то раз кенма сказал куроо, что свободе не дарят цветы. в тот момент куроо не придал этому никакого значения, всунув в перебинтованные руки кенмы букет из собранных под домом ромашек.

зря.

— как он сейчас? — охрипшим шёпотом, опасливо, со сквозящими между строк сомнениями. куроо не уверен, что хочет слышать ответ на столь очевидный вопрос. кенма в дерьме, погряз в самом себе, как в болоте, из которого не выбраться, потому что только что бокуто, тот самый один единственный сучок, даривший хоть какую-то надежду на спасение, окончательно сломался. — отвратительно. ты мне не нравишься, но сейчас ему нужен ты, а не я. ему, блять, всегда был нужен только ты.       у бокуто в голосе скрипичные ключи о гаечные бьются. по комнате разливается тициановый закат, полосуя пространство испаряющимися лучами рубинового солнца. куроо, наконец, поднимает на человека перед собой глаза. красивые, бездонные, залитые хорошим коньяком и чуточкой мартини, в них треск спидов на автостраде, и бокуто понимает, что сам бы, наверное, влюбился, смотри куроо на него так двадцать четыре часа в сутки. — чего ты хочешь?       бокуто молчит. молчит минуты две, после чего устало сгружается в кресло напротив. он терпеливо смотрит и ждёт, когда оставшаяся от куроо труха начнёт корчиться от болезненных судорог и осознания.       куроо отводит взгляд в сторону. всё это напоминает какое-то бессюжетное порево на психоэмоциональном уровне. куроо хочется сжать челюсти с жёстким ремнём в зубах, хочется биться головой об стену, чтобы в мозгах всё утряслось на свои места.       вокруг зрачка бокуто беспощадное отчаяние и кровь, перелопавшиеся капилляры слишком очевидно бросаются в глаза. им обоим так погано, что хочется орать во весь голос, но с приоткрытых ртов слетает лишь убивающая тишина. — поезжай к нему, ладно? — устало и забито, бокуто похож на измученный труп со своими впалыми щеками, бледной кожей и извечными синяками под глазами.       куроо дёргается на месте от того, насколько незнакомо и жутко звучит голос, разлетевшийся по всем уголкам его квартиры. он, не до конца решившись и придя в себя, кивает, с трудом поднимаясь на ноги. у него внутри выкрученные потроха и слишком много накопившейся боли, которую нужно с кем-то разделить. с кем-то таким же замученным и безнадёжно влюблённым. бокуто бы идеально подошёл, но они оба понимали, кому принадлежит эта роль на самом деле.       когда куроо покидает собственную квартиру, бокуто трещит по швам. сверлит пустое пространство перед собой, даже не понимая, какого чёрта щёки в солёной влаге. он зажимает себе рот ладонью, пытаясь заглушить нарастающую истерику. ему тоже больно, больно почти в миллионы раз больше, чем тем двоим вместе взятым, но он глотает эту боль с кишками и хрящами, даже не жуя. нет ничего более страшного, чем стоять между куроо и кенмой. за это куроо с твоей душой в аду будет пить на брудершафт.

***

      куроо появляется в квартире бокуто с ультрамариновым рассветом. вся ночь проходит под подъездом дома, в котором всё это время искал убежище кенма. вся ночь проходит под подъездом дома, который украл у куроо нечто очень ценное, нечто, от чего он невротически зависим, нечто, что создаёт с ним неподдающийся логике симбиоз, нечто неразделимое с ним и принадлежащее ему всецело.       квартира светлая сама по себе, ранним утром переливающаяся невообразимыми оттенками бриллиантового. куроо звенит связкой ключей как можно тише, скидывает на пороге тяжёлые ботинки и плетётся на кухню, потому что в глотке пересохло от страха.       один стакан за другим, а жажда всё никак не утоляется. куроо невольно думает, что здесь гораздо приятнее находиться, нежели у него в квартире. дом бокуто похож на тихую гавань, на бескрайнее молчаливое небо, на холодные звёзды и совсем немного на одуванчики.

кенма любил тёмную глубину, раскаты грома средь белого дня, сплошное антрацитовое полотно вместо миллиарда звёзд и ромашки.

куроо дарил ему ромашки каждое воскресенье, белоснежно-жемчужного цвета, с яркой жёлтой сердцевиной. кенма улыбался почти красиво, пока, наконец, куроо не стирал эту улыбку с его искалеченного рта грубыми толчками и кастетами.

      когда куроо заходит в комнату, где спит кенма, его чёрствое сердце, обделённое любовью и состраданием, на какое-то время сдаёт позиции. когда-то он считал, что боль и слёзы — это то, что нравится им обоим. это то, что необходимо для выживания, это то, что должно быть между ними, независимо от времени, места и обстоятельств.       у кенмы слишком горячее тело. куроо опускается на край кровати, из-за чего козуме во сне хмурится.       куроо девятнадцать, он не видит краёв точно так же, как не знает мер, он как грёбанный зигзаг в твоей прямой линии, как смачный плевок в крепкий чай. куроо девятнадцать и он слишком сильно влюблён, невесомо касаясь пальцами белоснежной шеи кенмы. — тецуро, — тревожным шёпотом на выдохе, ударом под дых и в самое сердце. куроо хочется от самого себя рвать загноившейся, тухлой желчью. — тецуро, — набатом по вискам, вдоль артерий и вен, по самым рёбрам и навылет через лёгкие. куроо до спазмов становится каким-то всратым промежутком между желанием жить и, наконец, умереть. — тецуро, — тяга выпотрошить себя голыми руками становится практически невыносимой. — тецуро, — болезненным вскриком между пустых коридоров организма с разъёбанными внутренностями. — я рядом.       когда кенма глотает ртом воздух, сжимая до побелевших костяшек простыню, куроо улыбается так красиво, что любой кошмар стирается в порошок и осыпается у его ног.

в этом мире нет ничего страшнее куроо тецуро.

— что ты здесь делаешь?       куроо не отвечает на этот вопрос, потому что сам не знает, зачем и почему. у кенмы внутри разгорается бешеная агония и неимоверное желание раскрошить улыбку куроо на тысячу мелких осколков, только вот сердце бьётся глухо о прочную рёберную сетку. где-то совсем слева отдаёт тупой болью под челюсть, когда губы, мгновение назад улыбающиеся улыбкой хладнокровного убийцы, целуют. целуют неторопливо, незнакомо, целуют не так, как должны бы, но так, как кенме давно того хотелось.       куроо тецуро — сплошное сборище всех фетишей, заключённых в одно тело и разум. безупречный до дрожи голос, колючие высохшие цветы во взгляде кокаиновых глаз, чувство свободы и разноцветные фейерверки от каждого блядского прикосновения.

кенма хотел бы забыть его навсегда, но самый страшный кошмар не подвластен человеческому забвению.