Прибой

Синий урдерский камень, которым выложен пол в спальне, шумит уверенно и успокаивающе, как прибой под полной луной. Великий Магистр легонько касается бархатистой, теплой в зимнюю ночь поверхности и улыбается, раз уж никто его не видит. Иногда Макс невероятным образом умудряется сочетать свою фантастическую рассеянность с неожиданной внимательностью к желаниям окружающих. Поэтому в одно ничего не предвещающее утро появляется посреди кабинета Главы Ордена, улыбается и взмахивает рукой. И кабинет оказывается почти до верха завален каменными глыбами, отменно обработанными и издающими негромкий шум. В целом, Лонли-Локли давно уже считает себя человеком, способным справиться с любой ситуацией, но превращение кабинета в склад строительных материалов несколько дестабилизирует даже его. Ненадолго, на три вдоха-выдоха на двенадцать. Макс пережидает эти самые вдохи-выдохи с примерным терпением, потом укоризненно смотрит. — И что, даже спасибо не скажешь? Бесплатно, между прочим, отдаю, так что твоей казне разорение не угрожает. Великий Магистр поднимается из-за стола, притрагивается к камню, вспоминает, что неосторожно упомянул как-то при Максе, мол, не отказался бы отделать таким камнем свою спальню, и задумчиво отзывается. — Спасибо. Судя по всему, свойства урдерского камня до конца все же не изучены, потому что шум волн и шершавая темно-синяя поверхность пола привносят в спальню Великого Магистра не только ощущение близкого моря, но и — иногда — компанию. Первый раз Макс в буквальном смысле слова сваливается на голову своему официальному другу, поскольку умудряется споткнуться о постель, придя Темным Путем. — Вурдалаков всем в задницу! — ворчит он, кое-как усаживаясь рядом. — Мне кажется, это излишне, — спокойно откликается свежеразбуженный Великий Магистр и вежливо добавляет. — Я тоже рад тебя видеть, Макс. — Не спится, — жалуется Макс и вздыхает. — Так что я решил тут, у тебя. Это. Не прогонишь? И корчит такую просящую, умоляющую, страдальческую мину, что будь у Великого Магистра нервы чуть менее крепкими, — точно прогнал бы, потому что нельзя же так издеваться над визуальной перцепцией окружающих. Но вместо этого он просто молча двигается, освобождая место, и Макс довольно устраивается рядом. Гладит камень, подгребает под себя одеяла, подушки, а заодно и Шурфов локоть, и засыпает. Глава Ордена задумчиво разглядывает потолок и думает о том, что только Макс с его странными представлениями о свободе может просить о такой мелочи у того, кто и так принадлежит ему. Иногда Макс появляется в его постели под утро, и, кажется, даже не слышит, как с рассветом хозяин встает и одевается, тихо прикрывая за собой дверь. А иногда глава Ордена обнаруживает его там вечером и, наговорившись за день, не всегда находит в себе силы поздороваться. Впрочем, в собственной спальне его понимают без слов, и это представляется правильным и гармоничным. А потом, на излете короткой угуландской весны, когда ночи светлы и пьяны от густого цветочного запаха, Макс снова рушится на него, возникнув из ниоткуда. И не надо быть Нумминорихом, чтобы ощутить, как терпко и остро от Вершителя пахнет Темной Стороной, междумирьем, могуществом, и это сводит с ума гораздо вернее цветущего орденского сада. Макс почему-то мокрый, от капель, срывающихся с волос и одежды, каменный пол вспыхивает золотыми искрами. Он отряхивается уже специально, разглядывает россыпь светящихся точек, смеется над недовольным разбуженным Шурфом, да что там - хохочет заливисто, по-мальчишески, а потом лезет целоваться, и жадно стаскивает скабу, и отчего-то ужасно спешит, и, хвала Магистрам, не спрашивает — можно ли. Можно. Лонли-Локли тоже не задает лишних вопросов — ни тогда, ни после. Жизнь давно приучила к тому, что, и без того редкая, его удача пуглива и не терпит пристального внимания. Вместо этого Великий Магистр старается находить очарование внезапности в Максовых появлениях, угадывать, что привело сюда Вершителя именно сейчас, и чего ему хочется: просто поспать, упираясь лбом и коленями, или тягуче и долго ласкать и ласкаться самому, или яростно сталкиваться губами и досадливо сдирать магистерскую Мантию, ломая мелкие застежки и царапая пальцы о плотное шитье канта. Иногда ему кажется, что Макс таким образом заново присваивает себе этот Мир. Ну, точнее, одного Великого Магистра, свое личное воплощение Мира, потому что не может же все это быть для одного человека, пусть даже и бывшего жадного безумца... Великий Магистр лениво размышляет обо всем этом — от пола исходят убаюкивающие волны тепла, а прибой сегодня едва слышен: наверное, в далеком Саллари штиль. Мягко подступает сонное забытье, и тут спальня внезапно наполняется чужим неровным и шумным дыханием, прохладное тело прижимается к спине плавно и мягко, чтобы не разбудить. Шурф послушно плывет в этом полусне, подставляясь под осторожные поцелуи и прохладные руки, оглаживающие поясницу. Откуда-то тянет избыточно-сладким запахом куманского масла из лепестков церры, влажные пальцы осторожно скользят вниз, вопрошающе прикасаются, робко замирают, потом, наконец, решаются проникнуть внутрь и ласкают так долго, что приходится податься навстречу, продолжая размеренно бесшумно дышать. Макс понимает и отстраняется, обдает дыханием ухо, прикусывает косточку на шее, длинным движением входит до упора, замирает, давая привыкнуть к себе, проезжается от плеча вниз скользкой от масла ладонью, требовательно переплетает пальцы, двигается плавно и мягко, а потом все резче, вскрикивает, утыкается влажным лбом в спину, пытается дышать, шумно сглатывает, тянется приласкать напряженный горячий член, и отчего-то радуется, ощущая несомненную взаимность желания. И немудрящие эти ласки, сбивающиеся всхлипы, угловатое тело, изо всех сил впечатывающееся в его собственное, не оставляют Великому Магистру никакой возможности и дальше длить нарастающее наслаждение. — Шурф, — даже этот тихий шепот кажется сейчас лишним. — Я никогда тебе не говорил, ты же знаешь, я такой дурак, я вечно треплюсь не о том, о чем надо бы, я... Как показывает практика, вершительский рот весьма успешно затыкается наиболее подходящим для этого способом. — Не говори ничего, лучше послушай, как шумит прибой, — мысленно говорит ему Лонли-Локли. Макс внимательно и серьезно слушает, потом кивает — соглашается. Прижимается к боку, прикрывает глаза. И Мир, кажется, согласен, что в некоторых случаях нужно молчать.