Ебучий виски.

Девушку до 16-ти можно подцепить дешёвым бухлом и халявной впиской. Девушку от 16-ти и до 20-ти — ужином в какой-нибудь местной випке и комплиментом, например, про её красивые волосы, глаза и бла-бла-бла. Девушку от 20-ти и до 30-ти — ослепляющей улыбкой, внушающей пиздатость тачкой и толстым, просто огроменным кошельком. Дальше уже подцеплять не нужно. Такие сами понесутся к тебе, словно племя освирепевших амазонок, несмотря ни на что. Но не стоит забывать, что мы живём в мире, где подцеплять можно не только девушек и одичавших (синоним к слову «одиноких») женщин. Двадцатилетнего парня по имени Кацуки Бакугоу тоже можно легко подцепить, узнав всего лишь одну его единственную страсть (синоним к слову «слабость»). И кое-кто её всё-таки узнал.

***

В 5 лет проворный и неудержимый Кацуки считал своим счастьем улыбку матери и похвалу отца. В 9 лет старательный и иногда недовольный Кацуки считал своим счастьем отличные успехи в учёбе и спорте, радость обоих родителей и то, что почти все девчонки из класса по нему дико тащатся. В 12 лет драчливый и гиперактивный Кацуки считал, что счастье — это когда только от одного твоего вида половина класса ссытся в штаны, остальная половина — задумывается о переводе в другой класс или в другую школу, а родители лишь в очередной раз говорят «больше так не поступай» после звонка классного руководителя. В 16 лет самый агрессивный и ненавидящий всё Кацуки видит счастье в чужой боли, которую сам же и причиняет, а также в начале половой жизни, от которой все его партнёрши ходят в гематомах и ссадинах как раз-таки из-за первого. В 20 лет умеющий не подыхать от похмелья и иногда сдерживать в себе всё своё бешенство Кацуки Бакугоу видит счастье в бутылке. В бутылке первоклассного виски, если говорить точнее. — Ненавижу этот грёбаный мир! Обычно так начинает разговор с какой-нибудь дамой Кацуки Бакугоу, когда он, мягко говоря, не в настроении. Не в настроении делать тупые и пиздливые комплименты. Не в настроении смотреть на запудренную рожу и накладные ресницы. Не в настроении ехать после всего этого в вонючий отель и пополнять список своих одноразовых спутниц на ещё один шлюхопункт. Девушки, услышав подобное, закатывают глаза и ретируются с видом испуганной креветки. Так делает и эта, ухватив за собой бокал с недопитым вином и остатки витающего разочарования. — Снова всё заебало? — тихий, но весьма заинтересованный голос, который явно принадлежит не девушке. — Оно и не переставало заёбывать, дружище. Бакугоу называет бармена напротив дружищем, хотя говорит с ним впервые. Бакугоу, пользуясь своей редкой трезвостью, вспоминает, что этот двумордый за последнюю неделю около десяти раз находился с ним рядом. Этот вечер будет одиннадцатым. Около десяти раз за последнюю неделю, потому что парень работал в этом клубе барменом и вроде бы являлся его владельцем, а Кацуки стал частым сидельцем за стойкой, будто в её охрану заделался. Двумордый, потому что даже при тусклом освещении клуба можно было разглядеть половинчатую особенность внешнего вида этого парня — правая сторона волос белая, как порция кокаина, а левая красная, как глаза Кацуки после этой самой порции. Для полноценного двустороннего завершения — бледнющее лицо, украшенное бордовым пятном — шрамом вокруг левого глаза. И, если уж говорить о глазах, то у него они тоже различались по цвету — правый был тёмно-серым, а левый ярко-зелёным, почти бирюзовым. Какой-то едва совершеннолетний аниота и любитель ярких линз. Так подумал Бакугоу, но всё равно не спускал взгляда с внимательных чужих глаз, которые так же без стеснения пялились в ответ. Бакугоу слегка открывает рот, чтобы сделать заказ, но тут же его закрывает и одновременно вскидывает белёсые тонкие брови чуть вверх, когда перед его носом появляются ещё непочатая бутылка виски, до блеска чистенький рокс и пустая чёрная пепельница в виде сердечка. Очень мило, но Бакугоу недовольно скрипит зубами. — Ещё кое-что забыл, — с этими словами перед Бакугоу появляется миниатюрная подушка с надписью посередине. Она гласит: «Спи, пьяное мудло». — Чё ещё за хуйня?! Бакугоу заорал так громко, что даже привстал от непонятного гнева со своего места. Что даже девушки, которые до этого громко смеялись и танцевали на полупустом танцполе прекратили громко смеяться и танцевать. Что даже этот двумордый… абсолютно никак не отреагировал на всё это. Он лишь тихо вздохнул и, поставив на стойку вымытый бокал, наклонился к Бакугоу, который всё ещё скалил зубы. Он поднёс свою правую ладонь к щеке, показывая тем самым, что хочет тихо сказать Кацуки что-то очень секретное. Ярость Бакугоу куда-то вмиг испарилась, позволяя бармену оказаться рядом со взъерошенными блондинистыми волосами и слегка покрасневшим ухом. Бармен ещё раз зачем-то осмотрелся по сторонам и после этого прошептал на ухо Бакугоу: — Я заебался вытирать лужи слюней спящего алкаша. Когда до Бакугоу дошла суть сказанных слов. Когда Бакугоу уже приготовился расхерачить чёртову бутылку виски о наглую половинчатую рожу. Когда Бакугоу с уверенностью схватился за стеклянное горлышко. Хитровыебанного бармена уже не было за стойкой. Там стоял какой-то зеленоволосый парень и принимал заказы от посетителей. — Эй, куда подевался грёбаный бармен с разноцветной рожей?! Зеленоволосый догнав, что обращаются к нему, сначала изучающе посмотрел на Бакугоу, а после чрезмерно вежливо ответил: — Вы о Тодороки-сане? Его смена уже закончилась. Если нужно что-то передать, я могу это сделать. Кацуки лишь поёжился из-за такой церемонщины и отъебистически махнул рукой. Он приготовился открыть уцелевшую бутылку, но тут же вновь неподдельно удивился, когда увидел, что она открыта, а в роксе уже красуется нужное количество виски. — Хотя… знаешь, зеленоголовый, — Бакугоу дождался, когда большущие малахитовые глазищи вновь посмотрят в его сторону. — В какие именно дни работает этот ублюдок?

***

Тодороки резко останавливается перед порогом кухни, когда осознаёт, что уже несколько часов подряд из его головы не выходит образ, пожалуй, самого взрывного его посетителя. Так было и вчера. И позавчера. И вообще всю прошлую неделю. Тодороки перешагивает порог, обречённо понимая, что это очень хуёво. Шото варит себе кофе и думает о Бакугоу (фамилию Тодороки узнал, когда непонятно какая по счёту подружка блондина позвала его потанцевать, а тот откровенно послал её с такой идеей, из-за чего девушка сказала: «Бакугоу, ну ты долбаёб»). Шото пробует кофе и думает, почему Бакугоу так часто и так много выпивает. Точнее, нахуяривается. Шото понимает, что это не его дело, но у него есть догадки, которые, в общем-то, не содержат каких-либо трагичных моментов из жизни блондина. Просто Бакугоу любит хлестать за обе щёки алкоголь. И не просто алкоголь, а именно виски. Просто Бакугоу любит виски настолько, что готов посвящать свои ночи этому напитку, не стыдясь своих пьяных выебонов на других и сладких снов во всех углах клуба, самым любимым из которых является барная стойка. Шото стал часто задумываться о том, может ли он к чему-то иметь настолько мощный соблазн. И, когда однажды в хлам бухой Бакугоу каким-то чудом забрался на барную стойку с поднятой рукой, в которой держал почти пустую бутылку, заявляя, что-то типа «этот двумордый самый лучший бармен за всю мою жизнь» Тодороки понял, что может. Бакугоу Кацуки (имя Тодороки узнал, когда, держа за белобрысый затылок над унитазом перебравшего Бакугоу, ответил на звонок от его матери, которая спросила что-то вроде: «Кацуки, сынок, ты в порядке?», после чего в ответ она получила лишь шум унитазного слива). Бакугоу Кацуки стал этим самым соблазном. Со своей огромной любовью к виски и бесконечными весёлыми историями, которые трезвый Бакугоу даже вспоминать стесняется, он сначала стал объектом профессионального обожания бармена Тодороки Шото. А после шести душевных посещений Бакугоу со своим вечно недовольным трезвым выражением лица, исключительным талантом придумывать каждому человеку прозвище и идеальной, по мнению Шото, фигурой он стал объектом самого обычного человеческого обожания непробиваемого Тодороки Шото. Тодороки вёл себя с Бакугоу хладнокровно и беспечно, когда тот был ещё трезвым. Когда Бакугоу расправлялся с первой половиной бутылки, Тодороки мог себе позволить начать стоять лишь напротив места Кацуки. Когда Бакугоу просил вторую бутылку, Тодороки подтаивал и из-за чего слегка улыбался, слушая очередной жизненный пиздец Бакугоу или то, как он обзывает каждого, кто проходит мимо. Когда и вторая бутылка оказывалась пустой, Тодороки иногда легко трепал жёсткие соломенного цвета волосы Бакугоу, который уже касался кончиком носа поверхности барной стойки. В такие моменты, если по близости никого не было, Тодороки слегка касался чужой горячей раскрасневшейся щеки или оголённого плеча, если Кацуки приходил не в футболке или рубашке, а в майке. Тодороки всегда закрывал клуб самостоятельно, но ещё ни разу не смог выкинуть Бакугоу на улицу в таком состоянии. Даже в самый первый раз. Шото лишь накрывал Кацуки какой-нибудь тёплой вещью из своего гардероба и говорил: — Спокойной ночи, Бакугоу. Получая в ответ лишь тишину, он выключал свет и уходил домой. Тодороки всегда рано приходил на работу. Настолько рано, что после каждой незапланированной ночёвки блондина, открывая клуб, он говорил: — Доброе утро, Бакугоу. Получая в ответ лишь тишину, он включал свет и принимался готовить ароматный крепкий чай с лимоном. Шото точно знал, что Кацуки обо всём известно. Бакугоу не стеснялся показывать голую задницу посетителям, которые его слишком бесят. Бакугоу не стеснялся глазеть по несколько минут подряд на определённые части тела Тодороки, зная, что тот всё прекрасно видит и ощущает. Бакугоу не стеснялся вообще ничего, кроме некоторых случаев. Он чертовски стеснялся признавать заботу другого человека. Он стеснялся благодарить за эту заботу, зная, что, если бы не Тодороки и его ахуенского объёма доброта, то он уже давно бы сгнил в какой-нибудь канаве. А ещё Бакугоу стеснялся любой близости с Тодороки, когда был трезв. Иногда лишь кратковременный обоюдный зрительный контакт мог довести Бакугоу до верхней черты внутреннего извержения и выкинуть его за её пределы. В такие моменты Бакугоу начинал курить. Шото, вынырнув из воспоминаний, понимает, что сидит напротив пустой кружки уже почти полчаса. Запустив руки в собственные мягкие волосы, Тодороки начинает лишать их своего аккуратного убранного вида, делая выводы, которые так ему сейчас необходимы. Он знает уже абсолютно каждую ответную реакцию Бакугоу — и трезвую, и не очень. Он знает, что Бакугоу тоже, блять, всё знает, но всё равно ничего не предпринимает. Даже если бы он перестал посещать клуб, Шото было бы легче. Шото бы понял, что он спугнул блондинистого засранца своим чрезмерным опекунством. Шото бы понял, что он не нужен блондинистому засранцу. Даже на одну ночь. Но Бакугоу продолжает приходить. Абсолютно все смены Тодороки сопровождаются присутствием Бакугоу. Мысли Шото обрываются. Он перестаёт лохматить руками собственные волосы, которые уже начали магнититься. Шото смотрит на настенные часы и, понимая, что через час начнётся его ночная смена, говорит сам себе, рассекая своей поразительной уверенностью в словах тишину: — Если что, то ты сам во всём виноват, Бакугоу Кацуки.

***

Зеленоголовый бармен около месяца назад сказал Бакугоу, что Тодороки в должности бармена работает по вторникам, средам и четвергам. Несколько часов утром и всю ночь. Иногда его можно застать в пятницу, и это будет означать, что он просто заменяет. Такое случается крайне редко, но случается. Сегодня была пятница. Этот день был «выходным» для Бакугоу, который обычно начинался не с кофе, а с просиживания задницы за письменным столом над офисной макулатурой. Несколько раз Кацуки прерывался для того, чтобы сходить в туалет, покурить и подумать в который раз над тем, идти ли сегодня в клуб или же ждать вторника. До вторника времени дохера и больше, а несвойственное Кацуки любопытство уже просто разъедало его изнутри. Если он будет ждать вторника, то оно его сожрёт окончательно, и тогда точно что-то будет. Что-то, после чего Бакугоу не захочет выходить из квартиры месяц, а может и всю жизнь. — Решено, я иду, блять! Он зачем-то хлопнул ладонями по столу, из-за чего все бумаги разлетелись в разные стороны. — Блять! Если бы Бакугоу знал, к чему приведёт его решение, он бы всё равно поступил так и никак иначе.

***

— Здарова, двумордый, мне как обычно, — проорал с порога Кацуки, замечая, что в клубе, кроме бармена, никого нет. Бакугоу, ещё проходя мимо окон клуба, заметил бармена, из-за чего настолько обрадовался, что даже посильнее треснул себе по щеке. Должно быть, из-за этой тупейшей реакции он и не заметил надпись «Закрыто». — А, я понял, ты не работаешь сегодня, — Бакугоу уже развернулся к выходу, но тут же остановился, расслышав слегка удивлённый голос. — Вообще-то мы работаем, просто пока посетителей нет. — Тогда мне как обычно, — Бакугоу тут же расслабился и, направляясь к своему излюбленному месту, издалека заметил, что его поджидает вмиг исполненный заказ. Бутылка виски, рокс и пепельница. Уже как семья. — Как дела? — зачем-то спросил Бакугоу, сканируя взглядом кирпичное лицо бармена и одновременно запрокидывая в себя содержимое первого рокса. — Расстался с девушкой. Тодороки беззаботно пожимает плечами, а Кацуки наливает виски больше обычного. Напиток выходит за края рокса, и лишняя часть оказывается на поверхности стойки. — Ты что, уже где-то выпил? Изменщик. Бакугоу не сразу находит слова для ответа, а после торопливо говорит: — Да пошла она, тупорылая просто. Другую найдёшь. Тодороки ухмыляется, тем самым вводит Бакугоу ещё в более вязкий ступор. — И я трезв. — Я её не любил, она меня тоже. Всё нормально. Наверное, это первый раз, когда Тодороки врёт и перестаёт осторожничать с Бакугоу. Сам же Бакугоу нервно чешет макушку и продолжает глотать виски. Тодороки считает. Четвёртый рокс. — Неужели никто не придёт? Пиздец какой-то. Бакугоу оглядывается по сторонам, а Тодороки всем своим нутром чувствует, что сегодня Бакугоу какой-то не Бакугоу. — Тебя это так волнует? Можешь уже начинать свои пляски голышом — никто не остановит. — Пошёл ты! Это было один раз! — Нет. — Один раз! — Три раза вообще-то. Бакугоу снова пьёт, а после закуривает, наплевав на правила клуба. Посетителей все равно нет, значит можно и здесь покурить. Впрочем, Тодороки тоже ничего против не имеет. Он довольно наблюдает за тем, как Бакугоу медленно затягивается и выпускает дым, небрежно держа сигарету между указательным и средним пальцами. А после вновь делает глоток виски. Бакугоу уже достаточно пьян для того, чтобы замечать, как Тодороки скользит взглядом по его оголённым плечам и шее, но ещё достаточно трезв, чтобы позволить ему сделать то же самое уже не глазами, а руками, пальцами. Кацуки заканчивает курить, когда Шото выключает свет везде, оставляя освещённой лишь барную стойку. Кацуки тихо сглатывает, когда видит, что на барной стойке появляется ещё несколько бутылок виски и второй рокс.

***

Если бы Бакугоу знал, к чему приведёт его решение, он бы всё равно поступил так и никак иначе. Он бы всё равно поцеловал Тодороки в ответ. Он бы всё равно позволил ему проникнуть своим языком в его пропитанный виски рот и задержаться в нём примерно на десять минут, а может и больше. Кажется, за это время Кацуки распробовал на своём опыте все известные ему виды поцелуев — от самых невинных, лёгких, едва ощутимых и до неприличия глубоких, неутолимых и кусающих. Всё началось с того, что Кацуки каким-то образом оказался рядом с Шото, где обычно стоят только бармены, продолжилось это тем, что спина Бакугоу стала упираться в стойку из-за пьяного Тодороки, который самолично начал прижиматься к его телу и приближаться к его губам. В настоящий момент Бакугоу сидел на краю стойки, широко раздвинув ноги, между которыми уже энергично двигалась взлохмаченная голова Тодороки. Кацуки слишком сильно ахуевал от происходящего. От звуков, которые доносятся до его ушей из-за этого происходящего. И от действий рта Тодороки, которые и являлись эпицентром всего этого происходящего. Он держался из последних сил, крепко сжимая в руках открытую бутылку виски, и, когда эти силы иссякли в момент полного заглота его члена ртом Шото, он разжал пальцы, кончая под звуки разбитой бутылки. Подошвы кед Тодороки вмиг оказались в луже виски вперемешку с разбитым стеклом. Тогда-то Тодороки понял, что больше не может стоять на полу в одиночестве. Шото быстро залез на стойку и сначала повалил на бок, а после перевернул на живот расслабленного Кацуки, предусмотрительно подставив свою руку под его голову. Про заботу он не забывал, даже когда в штанах уже каменный стояк, а голова думает лишь о том, как бы поскорее этот каменный стояк оказался внутри уже вовсю взбудораженного и горячего Бакугоу. Так как у Кацуки уже были расстёгнуты штаны и приспущены трусы, Тодороки поскорее расправился со всем этим до конца, мысленно подметив, что Бакугоу оказался непредсказуемо послушным. Но, должно быть, за это просто стоит сказать спасибо нескольким бутылкам виски. Шото осторожно, но достаточно быстро убрал свою руку из-под щеки Кацуки и переместил её под его живот так, чтобы Бакугоу слегка приподнялся, оказавшись всем своим корпусом на его предплечье. Немного задрав ловкими пальцами края майки, Шото начал напористо гладить горячий рельефный пресс, а другой рукой расправляться уже со своей одеждой. Когда с ней было покончено, Шото вновь вернулся к чужому податливому телу. Кацуки глухо простонал и резко дёрнул ногой, когда пальцы Шото обхватили его возбуждённый член и принялись настойчиво дрочить. Вместе с его стоном послышался звук очередной разбитой бутылки, которая стояла на стойке и была сбита ногой Бакугоу. Светло-коричневая жидкость тут же принялась растекаться по поверхности барной стойки, на которой уже вовсю растекался и Бакугоу. Тодороки не давал тому и секунды для того, чтобы сделать нормальный, полноценный вздох: продолжая энергично двигать рукой по члену Кацуки, а другой поочерёдно гладить и сжимать его соски сквозь ткань майки, Шото решил дать прочувствовать Кацуки волну новых ощущений. Со всеми прочими возбуждающими манипуляциями он провёл головкой собственного члена сначала по бедру Бакугоу, а после и между его ягодиц. Эффект восхитительный: у Кацуки начали мелко дрожать ноги, которые всё это время были прижаты коленями к барной стойке. Бакугоу, помимо неистового возбуждения, ощутил, что его колени стали мокрыми. Сначала он подумал, что Тодороки обкончался лишь от одного его вида доступной грёбаной принцессы, но спустя пару мгновений его ладони, которые были практически без движения под его собственным телом тоже стали мокрыми. Нет, эта лужа точно не может быть спермой бармена, который ещё даже не собирался приступать к делу, наслаждаясь тем, как он, прижатый и пиздецки взмокший, всё равно умудряется изгибаться под ним из-за непрекращаемой дрочки. Бакугоу кончает во второй раз, когда его майка начинает плотно прилегать к телу из-за пота и этой самой лужи. Когда он чувствует, как в его задницу проталкиваются два чужих пальца, дав нихуёвый разряд тугому колечку мышц. У Бакугоу темнеет в глазах, и он успевает пропустить через всю эту мясорубку пьяного секса и влажной похоти одну единственную мысль. Ебучий виски.