Безответные

В далекое-далекое время, быть может, за год до Великой Революции, случилась одна история. А может и не случилась, черт знает, вдруг, все это выдумки воспаленной фантазии. Ее я прочла на потертых, пожелтевших страницах дневника своего прадеда, который, впрочем, в истории этой роли не играет. Лилечка была красавицей и совершенной дурой. Отец ее владел частной балетной школой, был глубоко уважаем и почитаем в обществе, оттого Лилечку любили все, кто был другом семьи или хотя бы мало-мальски претендовал на эту роль, несмотря на ее дурость и излишнее себялюбие. А вот в балетной школе, куда отправил ее отец, уверенный, что дочь обречена на успех, другие девицы Лилечку не любили, но относились к ней с сочувствием – не травили и даже не пытались состроить какую-то пакость, как это бытовало в той среде. Впрочем, не пакостили Лилечке лишь потому, что балерина из нее была ужасная. Что уж тут говорить, никакая была балерина. «Безопасная неумелая бедняжка», – часто говорила о ней Зина, что была лучшей ученицей и, конечно, строила большие планы. Другие же девицы, почитавшие ее за божество, слушались и особого внимания к Лилечке не проявляли, оттого подруг у нее не было. Не любили Лилечку и парни. Нет, конечно, в том-то искушенном и похотливом смысле они ее любили, Лилечка и сама сбилась со счета, сколько и кто, но вот сердцем, душой, ее никто не любил. От этого она ревела в подушку, размазывая румяна и помаду по лицу, и тогда становилась такой печальной, словно героиня шекспировской трагедии. Часто Лилечка плакала и в объятиях отца, срывающимся голосом, переходящим почти в крик, завывала: «И никто меня никогда не любил и не полюбит!» Но, конечно, каждого из нас кто-то, да любит. Лилечку любили тоже, только она об этой любви молчала, про себя называя «забавой и игрой», втайне мечтая о прекрасном принце или, на самый крайний случай, поэте. Но жизнь послала ей лишь поэтессу. Майя писала стихи в кабаке за углом и славилась доступной женщиной, но, отнюдь, ею не была. Она лишь позволяла мужчинам обнимать ее за талию, провожать ее домой и целовать в губы, но и поцелуи эти были какими-то по-детски невинными, играющими. Ни с кем из приходящих мужчин Майя не целовалась «по-французски», никого не пускала к себе в постель, оттого они злились и пускали о ней сплетни, мол, будто бы она больна половой болезнью. Майя любила Лилечку и посвящала ей все свои стихотворения, не стыдясь в них признаний в любви к женщине. После знакомства с юной гимназисткой-балериной (черт возьми, в том же кабаке, девица была совершенно пьяна!), Майя даже перестала обниматься с мужчинами, так была охвачена чувствами. А Лилечке все это казалось интересным. Однажды она даже сбежала к Майе и жила с нею под одной крышей почти месяц. Быть может, не сбеги Лилечка, они бы и были так счастливы дальше, беззаботно напиваясь и куря сигареты, сминая в ночи под громкие стоны белые простыни, а утром – расставаясь, с разными мыслями в головах. Лилечка думала – навсегда, Майя была уверена, что уже через пару дней все повторится вновь. Было утро, и за окном – ноябрь. Лилечка куталась в большой и теплый Майин халат, жалуясь на холод и то, что совсем, «как собака», оголодала с этой скудной едой. – Через несколько дней я должна получить деньги за переводы, – задумчиво протянула Майя, потушив сигарету, – потерпи немного. Мне тоже сейчас нелегко. Она было пододвинулась к Лилечке поближе, чтобы обнять ее, но та лишь покачала головой и поднялась с кровати, бросившись к своим вещам. – Ты меня совсем не любишь. – Наконец произнесла она, обернувшись. Майя выжидающе вскинула брови, глядя на девушку, и потянулась за очередной сигаретой. Лилечка вспылила.– Вот видишь! Ты даже не пытаешься уверить меня в обратном! Я ухожу, правда ухожу. Навсегда. Майя многозначно склонила голову набок и будто бы задумалась. Они ссорились раньше, говоря откровенно, они постоянно ссорились, но никогда в их ссорах не звучало это страшное «навсегда». Она поежилась. – Куда же ты пойдешь? – К отцу. Он меня любит, он простит. – Лилечка замолчала, приложив тоненький пальчик к губам. – И замуж выйду. Федор давно меня зовет, да я, дура, все наиграться хотела, проверить, как оно. А никак оно – страшно. Только тут Майя вспыхнула и, кажется, даже вздрогнула. Закашлялась и поднялась. – Ты дура, но не поэтому. – Как-то совершенно подавленно, медленно произнесла она. – Собирайся и возвращайся к отцу. Сегодня я уезжаю. Лилечка бросила собирать вещи и удивленно ойкнула. С губ ее сорвалось тихое «куда?», но ответа она так и не получила. – Ах, впрочем, какая разница! Уезжай! Куда хочешь уезжай! – Горячо воскликнула она, словно хотела ранить побольнее, а Майя стойко терпела, лишь под конец схватилась за спинку кровати, будто боясь упасть. Последний удар был контрольным. – Никогда я тебя не любила! Дверь хлопнула. Больше они не увиделись. Первое время Лилечка не скучала или делала вид, что не скучала. Она плакалась отцу, умоляла простить ее и даже виделась с Федором, сказала, что согласна, и они говорили о свадьбе, но совсем немного, уже через десять минут девушка всплеснула руками, воскликнув: «Ах, Боже, прекрати, не могу слушать, так скучно!» А после она приходила к Майе, уверенная, что она не уехала, а когда убедилась и в этом, слезно умоляла соседку Майи, на попечение которой та оставила дом, выдать ей адрес. И писала туда письма. Писала много и неустанно. Заливала бумагу слезами, попеременно писала то о бесконечной любви, то о ненависти, то клялась, что будет вечность ждать, когда Майя простит ее, то обличала ее вновь, что та ее не любит и никогда не любила. Майя ни разу ей не ответила, и от тоски – то ли действительной, то ли самою ею выдуманной – Лилечка застрелилась. Говорят, прямо в сердце, когда на ней была тоненькая беленькая сорочка, и кровь багряной розой расползлась у нее по груди. Рядом с нею нашли письмо – последнее, незаконченное. «…знаешь, я любила целоваться с тобой по-французски и ужасно любила тебя, а впрочем, ты все равно не ответишь, а я ни…», – а дальше расплескались чернила. Майя вернулась почти сразу после похорон Лилечки. Почти сразу узнав о случившемся, была готова лезть в петлю, вслед за Лилечкой отправиться в адское пекло, самоубийцы ведь не попадают в рай, но лишь знакомой дорогой возвращалась в кабак, напивалась там до полусмерти и уже больше никогда не писала стихов. И никогда больше ни с кем не целовалась до самой смерти, которая, впрочем, забрала ее скоро, но покойно – однажды она не проснулась. Нашли ее с письмом в руках. Самым последним, что она получила от Лилечки. Самым последним, на которое не ответила. «Пожалуйста, вернись, я погибну без тебя».