Теплое течение

В Ребме без глаз не так страшно — или так говорят. Город ведь под водой. Течения, большие и малые, холодные и теплые, тревожатся от движений и изменяются. Это можно ощутить кожей, вдохнуть, даже почувствовать на вкус. Вода для слепой лучше воздуха — или так говорят. Вайол нечего делать наверху: её не манят яркие пиры, она не искушена в интригах и едва ли сможет оценить блеск платьев и изящество украшений своих возможных соперниц. С поддержкой леди Моэри и дружбой принцессы Ллевеллы она могла бы стать важной фигурой — и только на самом верху обнаружить, что с самого начала проигрывает прочим дамам просто по условиям сражения. Там, где оружием становятся взгляды и жесты, где поворот веера говорит больше, чем целый вечер слов, а узор на подоле — больше, чем любое официальное приветствие, ей делать нечего. И пусть ритм дыхания, походка, запах духов в морской воде и дрожь в их голосах для нее как открытая книга, это не важно. Вайол не хочет этих сражений — по меньшей мере, не хочет в открытую. Ей достаточно мира, спокойной и тихой жизни под присмотром любимых подруг — или так она говорит. Время идет, у трона Моэри один фаворит сменяет другого, дамы идут вереницей, каждая прекрасна и достойна уважения, и конечно, дамы встречают кавалеров, кавалеры встречают дам, и не стоит забывать о послах с поверхности, что проводят в Ребме долгие месяцы. Интриги плетутся, союзы и пары складываются, рвутся, любовники становятся врагами, друзья предают, и все это — разумеется — с оглядкой на Амбер, вечную тень над светлыми водами Ребмы. Принцы и принцессы посещают подводный город — это важная часть танца. Ребма — единственный настоящий город-побратим, город-союзник Амбера. Ребма хранит Лабиринт, единственный неизменный Лабиринт, неподвластный Оберону напрямую. Государь желал, чтобы на трон воссела в обход старшей сестры его дочь Ллевелла, даже признал её ради этого — или так говорят. Говорят, что не раз жизнь леди Моэри была в опасности, и что имя её врага было известно… Но это было давно. «Так нам удобней, — говорит Ллевелла. — Моэри мудра и умеет управлять». «Моэри неподвластна Оберону», «Моэри не привязана к Лабиринту», «Моэри не присягала Амберу» — этого она, конечно же, не говорит. Даже немного неприлично было бы говорить о политике так прямо — по крайней мере, для женщины. Ллевелла не любит прямоту. Витое кружево, витые браслеты, речь вьется и течет, вовлекая собеседника в водоворот светского, безопасного, понятного, неизбежного — а после оставляя на берегу опустошенным и выжатым досуха. Ллевелла одним присутствием умеет заставить всю тронную залу двигаться именно так, как ей нужно. В Ребме она — вторая дама двора, после королевы. В Амбере — третья дочь, полузаконная, без права на трон, но с могущественными врагами. Вайол никогда не расспрашивает прямо. Она принимает подруг у себя, она угощает их фруктами, она показывает, над чем работает — а потом слушает, не отвлекаясь от своей глины, что вот-вот обретет новый, законченный облик. Люди сохраняют портреты тех, кого видели, но для Вайол портреты бесполезны. А сохранить, оставить рядом, вспомнить — прикоснувшись — она хочет. Слишком многое приходится хранить в памяти, не полагаясь на книги, картины, записки и ритуальный узор всей придворной жизни. Слишком многое приходится понимать, держать в голове, не упускать, чтобы оставаться полезной в вечном потоке подводной жизни, чтобы иметь ценность, не подставляя себя под удар, чтобы найти вовремя доброе слово и добрый совет… Слухи из Амбера не несут покоя: исчезновение Корвина Вайол не помнит, слишком уж давно оно произошло, но уже при ней пропадает государь Оберон, покидает двор принц Бенедикт, возлагает на себя регентство принц Эрик — а из Ребмы уезжает в поисках свободы и своего пути Мартин. Поток событий никогда не останавливается, и никогда не становится менее угрожающим: у Ллевеллы нет врага хуже, чем Эрик, а сдержать Эрика от агрессии в сторону Ребмы точно мог Бенедикт — который уехал — а кто кроме него, непонятно. Признает ли регент договоры, заключенные при его отце? Стоит ли ждать у Лестницы войско Амбера, которое явится, чтобы раз и навсегда перехватить контроль над Лабиринтом? Так им было бы проще, нельзя не признать. Говорят, любой из детей или внуков государя Оберона может пройти Лабиринт, обрести власть и ходить по мирам. Говорят, Моэри лишь слабая женщина, и под её правлением Лабиринт защищен недостаточно. Говорят, государь Оберон сомневался — но будет ли сомневаться его преемник, известный своей яростью и не имеющий в Ребме друзей? Вайол, конечно же, не может дать совет — она не принцесса, не правитель и даже не член семьи. Вайол наливает чай, встречает гостей — глухо постукивают ожерелья Моэри, с тихим шелестом перетекает по гравийной дорожке подол платья Ллевеллы — и слушает. По Лестнице спускается тот, кому дорога в Ребму закрыта — Рэндом, проклятый сын Оберона, убийца Морганты. Будь он один, не сносить бы ему головы, но с ним Дейрдре — старшая дочь Оберона, чье слово в Амбере уважают — и Корвин. Давно исчезнувший принц-поэт, герой старинных легенд… И претендент на трон с правами более надежными, чем права принца Эрика. Речи Моэри текут огнем и яростью, ненависть душит её и слепит, и будь Лестница чуть короче, голова принца Рэндома уже лежала бы на блюде посреди тронной залы. Моэри скорбит по единственной дочери, Моэри ненавидит убийцу и дали бы её в руки нож — прервала бы его никчемную жизнь! Голос Ллевеллы — холодное течение, что сперва освежает, а потом без предупреждения сковывает все тело смертельной судрогой. Она говорит спокойно, словно повторяет давно выученный урок — подожди. Если Корвин вернулся — значит, возьмет свое или умрет, пытаясь. Если Рэндом с ним, это — измена. Эрику и всему, что вокруг Эрика, измена очевидная и непоправимая. Эрик в курсе? Едва ли. Но не важно: если Рэндом за Эрика, смерть его станет для Амбера поводом напасть. Если за Корвина — нужно дождаться исхода дела. Не навлечь на себя гнева тех, кто правит Амбером сейчас или будет править потом. Защитить Ребму от повода для войны. Нет слов, что способны утешить мать, потерявшую единственное дитя — но есть слова, что способны вернуть разум безумной от гнева королеве, и Ллевелла знает эти слова. Шелк шуршит, ожерелья Моэри стучат, а потом прекращают стучать, в тишине слышно только дыхание, из которого медленно, медленно уходит рваный гнев. «Ты все сделаешь правильно», — говорит Ллевелла, и в её голосе нет ничего, кроме холодной, плавной, текучей уверенности. Вайол немного завидует: кажется, нет в этом ничего сложного, но как бы она хотела тоже быть для кого-то спокойствием, верой, поддержкой. А приходится ждать. Просто ждать, пока там её королева пытается не пропустить удар ни с одной стороны, пока шелест ткани, улыбки и острые слова становятся оружием: тем оружием, что защитит Ребму, оставив не у дел мечи и арбалеты. Принцам, которые приходят извне, неизвестны местные мелочи, нюансы, цвета и повороты веера, с ними речь пойдет о словах и поступках, хоть и не напрямую… Вайол могла бы помочь, наверное. Могла бы отвлечь внимание, занять разговором — о, она привычна к тому, чтобы занимать разговором, наливать чай и внимательно слушать — и что-то запоминать. Но приходится ждать. Гости ждут ужина, Моэри занята, а Ллевелла врывается в комнаты Вайол — ледяное течение, яростное, бурное и полное планов. Рэндом в самом деле действует против принца-регента, но казнить его все еще нельзя. А принц Корвин хочет всего лишь пройти Лабиринт. Дело… более деликатное, чем кажется. Казнить Рэндома нельзя — это даст Эрику повод для нападения. Не казнить и отпустить — значит, оскорбить достоинство Моэри, а Корвину дать союзника. Не пустить Корвина к Лабиринту нельзя — как ни смешно, но это тоже даст повод для нападения. Не позволили сыну Оберона использовать его семейную власть и силу, Ребма пытается перехватить контроль, вовлекается в игры Амбера — и вот, все пропало. Но пустить — значит, действовать против лично регента. Есть такая игра, в которой ты выбираешь фигуру, которой будет ходить противник — а он выбирает фигуру, которой будешь ходить ты. Лишь в выборе хода вы свободны — хотя и ограничены правилами. Политика чем-то похожа на эту игру. — Корвин пойдет в Лабиринт, это точно, — Ллевелла сидит неподвижно, нет шелеста ткани, нет глухого стука подвесок на браслете. У нее есть любимый браслет с тяжелыми каплями бирюзы, обрамленными в серебро, он всегда так стучит, и если он стучит, значит, Ллевелла тревожится. Это несложно. Люди так часто не замечают движений, которые совершают неосознанно. — Рэндом останется здесь. Пленником. И Моэри решит его судьбу. — Разве это не даст регенту повод напасть? Его брат, удерживаемый против воли… — О, вполне добровольно. Рэндом прекрасно понимает, что в противостоянии Корвина и Эрика его сметут, и отнюдь не хочет лезть на первые роли. — А если добровольно, то регент может вызвать его — и принц Рэндом, как его подданный, будет должен покинуть Ребму? — И пусть бы его, — Ллевелла раздраженно машет рукой, браслет стучит камнем о камень. — Но это если Эрик одержит победу. — Регент будет рад видеть принца Рэндома наказанным, принц Корвин захочет его вознаградить, а чье желание осуществится — будет зависеть от исхода их конфликта, я понимаю верно? — Ты всегда понимаешь верно, — тяжелый вздох, шелест: Ллевелла обмякает в кресле, должно быть. — Нам бы хоть год, за это время что-то разрешится, что-то станет яснее. Корвин слишком нетерпелив, он не будет долго ждать. Но в чем может быть приличная причина чтобы задерживать Рэндома здесь год, да так, чтобы это никого не оскорбило? — Будь здесь Мартин… Мартин. Внук Моэри, сын Морганты, хороший, добрый юноша, который никакого отношения не имеет к Рэндому, кроме кровного родства. Будь он здесь, была бы и здравая причина… — Где Мартин, сейчас знает только Бенедикт, а он уже несколько лет как пропал со связи. Я попыталась позвать, но нет: наш старший брат или наконец-то умер, или, что вероятнее, просто не хочет разговаривать. А сил его убедить мне не хватит. Вайол этому скорее радуется: принц Бенедикт внушает ей иррациональный страх. Как змея, которая неподвижна и безразлична ко всему, пока не приходит время для единственного верного, смертоносного броска. За его внешним покоем слишком много напряжения, сдержанной ярости, затаенного гнева, и Вайол без радости вспоминает, как коснулась его лица, узнавая черты. Не тот человек, которого ей хотелось бы запомнить или сохранить в своей галерее. Это было бы вежливо… Но к счастью, есть много других способов быть вежливым с королевской семьей. И говоря о семье… — Дейрдре я здесь прикрою, — Ллевелла снова взмахивает рукой, камни стучат. — Она может просто объявить Эрику, что устала от его общества, и намерена остаться здесь в безопасности, её слово в семье уважают. Но Рэндом… Ни моего авторитета, ни её, ни даже Моэри не хватит, если Эрик вызовет его. — Я бы сказала, нужен формальный повод, который даст принцу Рэндому основания остаться. Достаточно формальный, чтобы говорить о нем на официальный запрос, и достаточно невинный, чтобы не спровоцировать регента. Принц Рэндом должен иметь здесь… —…обязательства, — заканчивает Ллевелла. И улыбается, это слышно в голосе. — Вайол, ты мой спаситель. Решено. Я женю Рэндома, и он будет привязан к Ребме на ближайший год. Брак принца амберского с дамой из Ребмы станет по сути, политическим прецедентом, который еще больше усложнит наши взаимосвязи. Чудесно! Эрику нужна будет армия юристов, чтобы вытащить Рэндома отсюда, не вызвав недовольства всех, абсолютно всех союзных государств. Амбер силен — но связан таким количеством договоров, контрактов, торговых связей, что каждое движение с его трона отзовется в жизнях сотен и тысяч людей. Вайол бы не хотела оказаться рядом с этим троном, он слишком уж на многое влияет. — И я уже знаю, кому предложу роль жены. Даже странно, что Ллевелла так радуется: кто бы ни была эта женщина, на ней сразу многое завяжется. Тем более, все остальные принцы пока не женаты, так что будет создан прецедент. — Леди Ранис? — дальняя родственница Моэри, прекрасно ориентируется в политике, уважаема при дворе, красива, в меру молода… О, такая регенту и в лицо заявит, что требует оставить своего мужа при себе, и тот послушается! — Лучше. Ты. Вайол чуть вздрагивает, улыбается нервно, поднимает голову — пытается по звукам угадать, не шутит ли Ллевелла… Какое там. Не шутит. — Я не умею. — Ну, девочка моя… — Не это, — она тихо хихикает. Это нервное, наверное. — Это умею. Я не умею это ваше, с Амбером, с политикой, я точно сделаю что-нибудь не так. — Радость моя, «это наше» не умеет никто, и члены семьи делятся на тех, кто это уже понял и вышел из игры и тех, кто еще пытается. От тебя ничего особенного не требуется. Побудешь леди Амбера, не более того. Титул Принцессы не получишь, но если захочешь родить, дети будут законными наследниками Оберона. Если будет мальчик, он влезет в первый десяток претендентов на трон — ну, до тех пор, пока законными сыновьями не обзаведутся старшие… — Я с принцем Рэндомом, кажется, однажды сидела за одним столом, а ты говоришь о детях! Ллевелла! Я еще даже не согласилась. — Так согласись. Браслет жестко стучит о что-то твердое — то ли стол, то ли подлокотник. — Это не капризы, Вайол. Ранис? Серьезно? Она влезет в каждую ловушку, в каждую интригу, и будет считать себя умной, пока не проиграет — в лучшем случае сама, в худшем — утащив за собой меня и Моэри. Ты хотя бы знаешь, что к чему в королевской семье… На самом деле, все уже решено. Вайол бы для вида еще поспорила, но у Ллевеллы был тяжелый день. Есть тяжелый день. Будет тяжелый день. Это, конечно, едва ли повод соглашаться выйти замуж — но что поделать, если иначе сейчас не помочь? Год. Один год в обществе амберского принца. Если бы это нужно было для блага Ребмы и спокойствия Моэри, Вайол с радостью бы провела этот год хоть в темнице, хоть посудомойкой, хоть… Словом, это всего лишь амберский принц. Было бы на что жаловаться. Времени толком нет, Моэри утвердит брак сразу же после отъезда принца Корвина, так что собираться на собственную свадьбу Вайол приходится второпях. С новым платьем не успеть точно, и приходится одалживаться у Ллевеллы: не имея возможности увидеть себя, Вайол уделяет больше внимания текстурам ткани и своему комфорту, чем разнообразию цветов и форм, а потому — говорят — все её платья похожи одно на другое. А в официальном она появлялась всего месяц назад, на годовщине коронации Моэри, и не успела еще отдать его швее. Приличная одежда для придворной дамы и подруги королевы почему-то плохо подходит для невесты принца Амбера — ну, по крайней мере так говорят Ллевелла и Дейрдре. Бирюзовое платье? Серая шаль? Немного жемчуга? Жемчуг — это понятно, это холод на пальцах, одинаковые прохладные камни в тонком ожерелье и серьгах, это форма, плавность ровных линий, сочетание одинаковых элементов. Платье — вышивка по подолу, узкие резные листья, цветы хороводом наверх, принцесса Дейрдре говорит — вышивка тон в тон, играет текстура. Слишком быстро и слишком странно — незнакомая ткань, незнакомые камни, Вайол бы порассматривала больше, скользя пальцами по мудреным линиям — цветы и листья сплетаются в узор, широкий по подолу, но к бедрам остающийся узким стеблем, обвивающим талию… Но времени нет. Две амберские принцессы, две придворные дамы и одна королева свидетельствуют союз, а Вайол даже разобраться не успевает: принц Рэндом стоит совсем рядом, но в голосе его только раздражение, мысли его не здесь. И она, сказать по совести, понятия не имеет, как выглядит её муж, когда он берет её руку в свои и произносит все положенные слова о любви, нежности, заботе до конца его дней. Вайол повторяет клятву, а думает о том, как надо торопиться, чтобы регент не вытащил своего младшего брата из Ребмы. По крайней мере, не вытащил без очень, очень серьезной причины. Достаточно серьезной, чтобы перевесить гнев Моэри, чтобы оторвать мужа от молодой жены, чтобы нанести оскорбление двору Ребмы… Вайол чувствует себя узелком, который затягивают на и без того сложной паутине, и чувство это не из приятных. Скрепляя брак, муж — еще этим утром она и не планировала заводить мужа! — целует её. Быстро, кратко, очень официально. Еще этим утром он едва ли планировал заводить жену. Всего лишь год, это недолго, это не тюрьма и не могила, в конце концов. — Я отдам вам вторую спальню, она все равно не используется, — к счастью, слуги уже в курсе, и к возвращению домой Вайол и её мужа в комнатах царит подозрительное оживление. — Раз Моэри настаивает на том, чтобы мы жили вместе, ситуацию нужно сделать комфортной. Гостиная достаточно большая, вы можете использовать её как кабинет, я часто принимаю гостей в мастерской… Или лучше перегородим её, чтобы оставить достаточно места для приемов пищи. Вам хватит половины? — Сударыня, я в целом неприхотлив, — его высочество усмехается. Устраивается в кресле: оно чуть поскрипывает, это спинка, верхняя часть. — Не думаю, что в ближайший год у меня будет огромный поток посетителей, так что небольшого столика в спальне хватит за глаза. Если уж наша леди желает причинять вам такие неудобства, я со своей стороны сделаю все, чтобы свести их к минимуму. Клянусь вам, вы меня даже не заметите. Вайол улыбается, даже почти что искренне. — Не стоит идти на такие жертвы, ваше высочество. Не буду врать, что всю жизнь мечтала выйти замуж подобным образом, но ситуация могла закончиться и хуже. Я не имею ничего против компании, пока меня не отрывают от работы. — Работы? — Я занимаюсь скульптурой. — О. Его высочество весьма тактичен и, как и его сестры, умеет думать прежде, чем говорить: большинство людей спросили бы про слепоту напрямую. И раскаивались бы потом демонстративно в своей бестактности, само собой. — Вы… Есть ли что-то, что мне нужно знать, чтобы… Ох, да что это я! — он непонятно на что усмехается. — Показываете на себе? — Я настолько банален? Хорошо, да, есть ли что-то, что мне нужно знать, чтобы не портить вам жизнь еще больше, чем я её уже порчу? — Вы еще не начали. Не перекладывайте мои вещи, не переставляйте мебель, не оставляйте на пути тяжелых предметов: я их не увижу, а дома привыкла передвигаться на ощупь. Я не люблю ловить тумбочки мизинцем, так что если хотите что-то изменить, сначала скажите мне. Пожалуй, все. Разве что, — вот теперь она наверняка краснеет. Наверняка. — Разве что? — Случилось так, что ваше высочество… — Сударыня, зовите меня Рэндом, я вас умоляю! — о, он машет рукой, это можно почувствовать в течениях. — Я не готов слышать от своей жены «ваше высочество»! — Хорошо, Рэндом, — она кивает. Хорошее имя. Ему подходит. — И относительно «жены», я хочу прояснить ситуацию сразу: сегодня я разговариваю с вами второй раз в жизни. Первый раз я сказала «добрый день», и на этом все закончилось. — Я не помню и этого. Простите. — Ничего страшного, это было совершенно неважно. — И что же, вы не испытываете ко мне неприязни? Я имею в виду, Моэри выразила свое мнение обо мне весьма однозначно, и она права… В ваших глазах, дорогая, я не чудовище, пожирающее младенцев? — В моих глазах вы ошибившийся человек, ваше… Рэндом. Или даже не ошибившийся. Я не знаю, что было у вас с Моргантой, и не могу винить того, кто не совершал против меня преступления. Позвольте мне судить по моему опыту. Тишина приходит внезапно, но Вайол понимает довольно быстро: тяжелый выдох, неуверенный вдох, какой-то стук… А, кувшин. Рэндом наливает вино. — Могу ли я надеяться, сударыня, что в ваших словах услышал намек на то, что в нашем столь внезапном браке возможно что-то большее, чем вежливое соседство мужчины и женщины, которые спят в разных спальнях и встречаются раз в день за завтраком? Я понимаю, что для вас не был желанным мужем, и вы выразили весьма явно… — Не были, — Вайол пожимает плечами. — Но для начала вы можете поухаживать за своей женой и принести ей вина. А потом… — она встряхивает головой, пытаясь привести мысли в порядок. — Почему бы и нет? Если мне придется год жить рядом с вами, пусть уж лучше мне будет приятно ваше общество. — Насколько приятно? — плеск вина, стук шагов, близость человеческого тепла, легкий запах сладких цветов, названия которых Вайол не знает, рука Рэндома берет её руку и вкладывает в нее бокал. — Настолько, насколько приятно может быть молодой женщине общество достойного мужчины, — Вайол делает небольшой глоток, потом отставляет бокал. — Для начала я хочу просто узнать, как вы выглядите, муж мой. Он чуть выше. Он усмехается, но пытается удерживать лицо спокойным. Узкое лицо. Красивый нос. Высокий чистый лоб. Волосы мягкие, стоят копной, но легкие — говорят, это значит, что они еще и светлые. И улыбка хорошая, зря он её сдерживает… — Красивый, — Вайол кивает, и руки её ложатся ему на плечи, а руки его словно бы случайно смыкаются на её талии. — Рада знакомству, Рэндом. — Взаимно. …целуется он на самом деле уверенно, хотя все еще сдерживает улыбку и это ему мешает. Что-то смешное, что она не может заметить, а он видит, но не говорит? Нет, вряд ли. Вайол не отстраняется, только обнимает его за шею, позволяя увлечь себя в поцелуй. Это не её первый, не с нравами Ребмы — но, пожалуй, первый настолько хороший. Принцы Амбера живут тысячи лет, и глупо предполагать, что за эти тысячи лет они не приобретают определенный опыт. И что ж, через год Рэндом уедет и уже не вернется, но этот год-то не имеет смысла делать более сложным, чем он и так будет? — А Моэри уверена, что это наказание? — снова улыбка. Когда он улыбается, это как теплое течение, которое легонько ласкает лицо. — Понятия не имею… Есть у Рэндома Амберского одно качество, о котором не предупреждала Ллевелла: с ним легко. Легко улыбнуться в ответ, легко прильнуть ближе, легко не думать о том, как все это странно и — что, аморально? На вторую — ладно, по совести, первую — встречу думать, что может быть, не стоит ходить вокруг да около? — Драгоценная моя супруга, а можно мои ухаживания, плавные и джентльменские, как подобает столь прекрасной даме, будут не до, а вместе с супружеской жизнью? У нас всего год… Дьявол, прозвучало так… — Прозвучало как правда. Здесь Моэри, и как только пройдет полный год, вы уедете отсюда с намерением никогда не возвращаться. И хотите предложить не терять время. — Женился на умной женщине, бывает же, — Рэндом целует её снова, на этот раз еще наглее. С таким напором неудивительно, что бедняжка Морганта сдалась так быстро… И не стоит её сейчас вспоминать. Ещё не хватало загонять саму себя в угол, одновременно желая для себя спокойной жизни и пытаясь стыдиться этого, чтобы проявить уважение к покойной дочери Моэри. Это, может быть, не очень правильно, но если уж Вайол уже замужем за этим человеком, она совсем не хочет портить ему и себе каждый день, напоминая ему о смерти молодой женщины, которую она почти не знала, а он знал слишком хорошо. Она не судия, не палач и не присяжный заседатель, она не справится с тем, чтобы раз за разом напоминать Рэндому о том, как он виноват и как никогда не искупит вины — даже если на самом деле Моэри хотела бы именно этого. Жить каждый день в окружении вины, злости и снова вины — о, увольте! Шаль падает на пол, её немного жалко — но сейчас, правда, совсем немного. — Я тороплюсь? — Рэндом наклоняется поцелуем к её шее, а Вайол только чуть запрокидывает голову, улыбаясь. — Торопитесь. Но можно я не буду делать вид, что нужно пару дней подождать, чтобы что-то изменилось? День был тяжёлый, и я не откажусь от объятий красивого мужчины… Тем более раз уж он мой муж. Рэндом смеется, у него правда хороший смех, лёгкий и заразительный. Ему легко отвечать — на смех, на поцелуи, на объятия. На «и кажется, моя спальня ещё не готова». На «сударыня.» — и сильные руки, подхватывающие её в объятия, прижимающие к крепкому, горячему и сильному. Вайол не видела никогда, и люди вокруг для нее редко имеют понятную форму. Лица коснуться ещё прилично, но широки ли плечи, какова осанка, сложение — узнать почти что невозможно. Та близость, что нужна для этого, нечасто достигается с людьми. Ей интересно. Сейчас, с этим мужчиной, который будет её мужем, ей интересно знать — коснуться рук, от плеч и до ладоней и обратно, давая себе узнать каждую линию, каждую мышцу, каждый шрам — а, шрамов нет. Он же принц Амбера, и он восстановит себя после любых ран, так говорят. В том, чтобы касаться, узнавать, осознавать, она находит даже больше интереса, чем в том, чтобы принимать его ласки: Рэндом опускает голову, целует её шею, плечи, грудь — и удовольствие от поцелуев мешается с восторгом от того, как её пальцы узнают движения мышц на его спине. Он опирается на руку, нависает сверху — и ей не понять, что более восхитительно: теплая тяжесть его тела, прикосновения его рук и губ, или напряжение этой самой руки, сильной и жилистой. Рэндом смеется, что-то говорит — тембр и вибрация смеха отзываются во всем теле, и Вайол понимает, удивляясь сама себе, что этому мужчине она почему-то уже доверяет. Мелькает в голове мысль про то, что рановато и надо не так, надо было вести себя иначе — и уходит, ненужная и забытая. Ей хорошо здесь и сейчас, хорошо с ним, хорошо когда он берет её — нет безумных восторгов, искр, звёзд или чего там ещё, есть только плавное, теплое, чудесное удовольствие, что растекается по всему телу, и не мешает. Руки Рэндома, плечи, спина, бедра — так хочется узнать, так хочется все и сразу, и счастливы те, кому для этого хватает взгляда… Но и так хорошо. — Можно я никуда не пойду? — Рэндом сонно улыбается, улыбка слышна в голосе, и от нее тепло. — Спальня, наверное, готова, но я — точно нет. — Конечно… — Вайол возвращает улыбку. Ей непривычно спать рядом с кем-то, и она прекрасно понимает, что утром наверняка не найдет на месте хотя бы пару вещей, если он встанет раньше. Раз уж все равно нет выбора, нужно получить от ситуации побольше удовольствия. Кажется, Рэндом в самом деле не самый плохой человек. Кажется, это будет не самый плохой год.