Восьмой столп мудрости

Ненависть никогда не была частью меня. Даже в самом отвратительном, в том, что невозможно было принять, я научился видеть уроки жизни. И урок, преподанный мне в Дераа, из всех, был единственным, что вызывал в моем сердце ненависть. Мои бедные кости до сих пор ноют на погоду, как и сломанное ребро. А в душе загорается пламя боли и стыда, такое сильное, что темнеет в глазах. Но все же есть что-то ещё, что заставляет меня раз за разом возвращаться в ад, через который пришлось пройти. Зачем? Ведь не может же быть так, что случившееся пробудило в моей душе нечто, чему не место было в ней. Я всё ещё не знаю. Спустя три года я все ещё не знаю. Знаю лишь, что этой главы никогда не будет в моей книге. Главы, которая перечеркивает всё… Он появился словно из безумного сновидения, огромный красивый турок. Его имя Челик, и он ему соответствует. В его руках крепость стали, а в глазах её блеск. И когда он прижимает меня, пластая по жесткому ложу, в памяти снова возникает ад Дераа. Быть может, отношения эти, странные, порочные и, несомненно, глубоко позорные для английского офицера, я завел потому, что считал, что клин вышибают клином. Челику лет двадцать пять, может, немного больше. Его кожа почти так же бела, как и моя, но он огромен, словно Давид, изваянный Микеланджело. И его мужское орудие не в пример маленькому достоинству Давида, под стать своему хозяину. Челик никогда не берет меня, как он говорит, тут и женщина не всякая выдержит. Он предпочитает тереться о меня, сжимая в объятиях, вдавливая в постель, зажимая рот огромной ручищей. Или велит мне сосать и вылизывать этот огромный ствол. Это дает ему удовлетворение, а мне то самое странное чувство, что я пережил в плену у его собратьев. Мы встретились случайно в маленьком городке, где я пытался забыться от войны. Мое внимание привлек его голос, низкий и сильный, в котором в то же время слышался металл. Ему же приглянулся мой небольшой рост и хрупкое сложение. Это я узнал уже позже от него самого. Челик, что с турецкого переводится как Сталь, не был злым и жестоким. Он потерял на войне своего возлюбленного, вслед за которым уехал из Стамбула, и сердце его было пусто и мертво. Я был противоположностью его возлюбленному, пылкому и смуглому Эмету. Его фото Челик носил во внутреннем кармашке своей сатиновой куртки. С измятой карточки на меня смотрел черноволосый и темноглазый юноша с удивительно тонкими чертами лица. Когда я спросил, что же привлекло его во мне, он пожал плечами и взял меня за руку, увлекая за собой. Мы говорили не слишком много. И в тот же вечер оказались в крошечной комнатке, что снимал великан-турок. Глинобитные беленые стены, малые оконца, завешенные тряпьем. В углу низенькая широкая тахта, устланная лоскутными одеялами и овчиной. Челик кивком указал на небольшой шкафчик, ветхий и поеденный жучками-древоточцами. – Там есть вино и кружка. Только закуски нет. Но если ты хочешь… Я помотал головой. Почему-то, даже несмотря на духоту и слои одежды, пробрал озноб. Челик понял мое волнение и молча указал на тахту. Я стал раздеваться, но пальцы плохо слушались. Челик, выскользнувший из своего тряпья, подошел и положил огромные свои лапищи мне на плечи. В нос ударил резкий мускусный запах, от которого повело голову и внутри словно оборвалась туго натянутая струна. Я позволил ему бросить меня на тахту и лечь рядом. Он обхватил мой затылок и привлек, целуя. Я боялся, что он захочет овладеть мною, так как уже видел его огромный ствол, но он удовольствовался тем, что вложил его мне в руку и стал тереться о ладонь. Его собственная ладонь легла на мой небольшой член. Судорога удовольствия заставила меня вздохнуть и поджать пальцы на ногах. Вскоре и его, и мой стояли просто на зависть. Тогда он улегся, прижав меня своим телом, пах к паху, член к члену, и принялся тереться о меня. Мои запястья оказались в его ручищах. И в этот миг, распятый мощным телом того, кого мог бы почесть своим врагом, придавленный и обездвиженный, я ощутил то же самое чувство восхитительной пустоты и тепла, что испытал три года тому назад. Я забросил ноги ему на бедра, оплетая ими, вжимая в себя. Он изогнулся, наклонив голову, и поцеловал меня. Его движения стали более хаотичными, грубыми, член терся о мой член, и волоски, обильно покрывавшие его промежность, доставляли изысканную ласку, от которой я мог лишь стонать в голос. Челик снова прижался губами к моему рту, заглушая стоны, его язык скользнул мне в рот, и от этого проникновения тяжелая болезненно-сладкая волна накрыла меня, заставив заметаться в его объятиях… Позже, когда мы немного пришли в себя, то снова захотели друг друга. Я бы мог написать, что он пожелал меня, но это было бы неправдой. Желание было обоюдным, и не сговариваясь, мы покорились ему. Я пал ниже, чем мог представить, ибо в какой-то миг полностью позволил страсти и боли захватить меня, без стыда прильнув к его огромному члену, вылизывая и посасывая его, дивясь обрезанной плоти, лаская и вбирая до капли солоноватый сок, показавшийся мне райским нектаром. Я слышал стоны и вздохи Челика, ощущал его ручищу на моей голове, направлявшую движения, и чувствовал себя… очищенным. От ближней мечети слышится призыв к утренней молитве. Челик спит, утомленный нашими упражнениями, пока я пишу эту главу. Пусть она никогда не будет прочитана. Пусть пески времени занесут чернила, которыми я выплескиваю на бумагу свои чувства. Пламя потрескивает в очаге, и в комнате тепло, несмотря на обычную ночную прохладу. Вот уже почти два месяца мы делим постель. Два месяца, за которые я познал больше покоя и тишины в моем сердце, чем за все прошедшие годы. Мои чувства к Челику нельзя назвать любовью. Это ненависть. Такая сильная, что порой глушит способность восприятия реальности. Ненависть, что оставили в моей душе турки Дераа. Всё, что я могу сказать, я все ещё ищу эту боль, это отчаяние, ненависть, этот бесконечный покой, теперь в объятиях Челика. Я все ещё не знаю, почему. И, наверное, не хочу знать. Челик спит, и его лицо кажется мне одновременно уродливым и невозможно прекрасным. Глава эта оказалась совсем короткой. И сейчас она отправится в пламя очага. А я отправлюсь к тому, кто единственный может спасти меня от самого себя. Я ненавижу тебя, турок Челик, и я люблю тебя. Я проклинаю тебя, и я благословляю тебя. Я, полковник Томас Эдвард Лоуренс . 23 октября 1920 года. Джахани.