mare tenebrarum

Ты моя сломанная-сломанная, ты моя выкованная из бед и горечи. Вот, посмотри, как уходят в вечер золотисто-тягостные солнца лучи. Ты приходи-приходи, душа моя, врачевать эти стены внутри меня, залечи мои трещины и пробоины и избавь от причин. Заточи-заточи свои стрелы разящие и спусти тетиву. Я обещаю не дрогнуть, я вынесу. Вот увидишь, я заживу. Утром солнце не выходит, и ослепшее небо проливает слёзы, пронзая землю. Ветер уносит запах моря с берегов, разбрасывая солёно-воздушные шлейфы по городу. Шерил Блоссом вздрагивает, когда лёгкая бахрома солёного воздуха задевает её плечи. Она смотрит на женщину, которая видит в ней лишь презренную тень врага. На женщину, чьи слова достанут глубже всех, и сама протягивает ей гвозди. Сначала Элис говорит Шерил, что такие девочки, как она, не заслуживают ни уважения, ни любви, ни дружбы, что вся её семья отравлена и неважно, что в этом нет вины Шерил. Так просто сложилось. И в своей ненависти Элис так сильно похожа на её мать, что Шерил чувствует всплеск чего-то острого, разъедающего, будто щёлочь вышла из сердца, откликнувшись на чужие слова-иглы. И что-то капает-капает, стекает на ключицы, горячее, и кажется, что останутся борозды, глубокие и выеденные горечью, сошедшей из-под ресниц. А в голове звучит только — «я монстр, монстр» и под ребром выбивает то же самое слово. Под ребром так жжёт, что ледяная вода не приносит облегчения, и Шерил просто смотрит, как густая тёмно-синяя поверхность смыкается над её головой, и в лёгких резь. Тело сопротивляется, начинает биться в агонии, снедающей разум. Тогда течение подхватывает её со дна и несёт под коркой льда так, словно она часть его — вспенившаяся волна, неспособная поколебать уверенность морского могущества. И только жестокий голос, звенящий на задворках памяти, напоминает ей, что она не заслуживает любви. Когда чьи-то руки беспощадно вырывают её из успокаивающих и любящих объятий Смерти, ей представляется, как происходит всплеск, как волны отторгают её, ставшую в момент лишней. Воздух врывается в лёгкие чужими толчками, ледяной рот обжигает чем-то мягким, влажным, стекающим на язык. Шерил дышит. Ты моё море огромное, тёмное, тайное, сбереги меня, сбереги меня. Я вхожу в эти воды непонятая, инфернальная, но продолжаю гореть. Что же нам выпадет: потчевать осени, вынимать из карманов камни, может быть, смерть? Забери меня, море, погреби меня, прокати на своих кораблях. Вот стрела твоя, горе моё, вот мишень. Стреляй. Шерил не знает, кто вытащил её из воды, но знает, что это был рот Элис, вдохнувший в неё жизнь, изменивший её вкус. Шерил помнит о том дне только то, как смотрела в глаза, и как грозовое небо в них темнело, отдавало синевой, переливалось, как обещало ей гибель. Но разве она уже не погибла? И снова маленькие огонёчки загораются, не истлев до конца. Внутри вращаются жернова, перемалывают внутренности, дробят кости. Элис говорит: — Я сожалею о тех словах, — и жернова вращаются быстрее, забирают всё больше, и Шерил верит в чужое раскаяние. Шерил прощает, ведь если она проявит милосердие, покажет, что она умеет забывать о боли, то Элис посмотрит на неё, как смотрит на Бетти — с гордостью. И ей так хочется отыскать в этом сером небе немного тепла для себя, что нежность собственной ледяной кожи вспыхивает на чужой ладони, когда Купер кладёт руку ей на плечо и чуть сжимает. Тогда Блоссом кажется, что так Элис удерживает её в этом мире. И она цепляется с ожесточённой силой за этот жест. «Может, если она меня полюбит, я больше никогда не окажусь на дне». Только когда будет поздно, Шерил поймёт, что никакое это не небо, ибо разрушать так умеет лишь море. А пока ей отчаянно хочется жить и умереть, но в итоге не получается ни то, ни другое. Всё-то мы с тобой знали, родная, всё видели, но хотели большего, а получилось страшное. Ты моё золото, болью чернёное, то, которое не блестит. Я выхожу на берег, в воду бросаю камни и душу свою топлю, если однажды я тебя не узнаю, то заново полюблю. Такова моя доля, судьба у безвольной твари, ох моё mare tenebrarum, почему же ты не моё? Однажды это просто случается. Как погрешность мироздания, ошибка природы, Бога, ошибка всего живого. Но это случается. Она выглядит отвратительно правильной, чопорной и леденяще неприступной. Шерил видит её в белом платье, едва выходящим за колено. Элис ходит между всех этих святош, удручённых чужими трагедиями, улыбается блаженным спонсорам, покровительствующим церквям, школам и неимущим. Словно они действительно могут что-то решить в то время, как Лодж прибирает к рукам по метру этого города. Шерил смотрит на неё и думает, как сильно её тошнит от одного вида её напускной добродетели. Всю свою сознательную жизнь Блоссом пыталась избежать общества таких, как Элис, таких, как её родители, гордящиеся статусом и своим положением в обществе. Таких же хреновых аристократов, предпочитающих не пить вино моложе своих лет и ободряюще пожимающих руки тем, кто пресмыкается ради их внимания и денег. И всё же именно в этом обществе и оказывалась. Когда Элис улыбается, всматриваясь в зал, в людей, которые с упоением слушают её речь, Шерил хочется испортить её, просто потому что один вид её невинности выводит её из себя. Будто до этого ни одного ядовитого слова не сорвалось с этого рта. Но Шерил знает, какими бывают эти правильные люди — трусливыми, отрицающими своё червивое нутро и лишь потому прячущими себя за нравственностью. А Шерил определённо точно знает, что с ними делать. Ей просто хочется хорошенько встряхнуть её, посмотреть, как она меняется под покровом страсти, искажающей и лик, и сердце. Возможно, всё начинается именно в тот момент, когда, потянувшись за бокалом шампанского, Шерил случайно берётся за её пальцы. Делать вид, что ей жаль, она не собирается, как и отпускать. В конце концов, это Элис переступила черту ещё тогда, высосав смерть из её рта. Купер понимает это и злится из-за явности провокации. Разве Шерил смеет вести себя так, когда вокруг столько людей, когда она всё ещё той же крови, что проклятые Блоссом, она и есть Блоссом, и только одно это должно заставлять её ходить со склонённой головой. Но Шерил больше не боится боли, не боится кислоты, что таится в словах Элис Купер, в её нелюбви к этой девочке, которая забирает бокал, отставляя его, и обхватывает её ладонь обеими руками. Блоссом чувствует, как Элис вспыхивает, как учащается её дыхание из-за ярости, которой просто необходим выход, но вместо этого она лишь улыбается. — Нравится? — спрашивает она, склонив голову. Шерил слышит, как с плеча пересыпаются её волосы. Это выбивает девушку из реальности на несколько мгновений, и она не сразу понимает, что Элис спрашивает об обручальном кольце. Она чувствует его между своих пальцев. Маленькое и твёрдое, как её рука. Никогда Шерил не видела таких красивых рук. — Нет, — она бесцеремонно крутит его вокруг её пальца и отпускает руку. — Хэл мог придумать что-нибудь более изысканное. На мгновение её лицо меняется, только на мгновение, но этого достаточно, чтобы увидеть то звериное, что в ней отчаянно пытается ужиться под всей этой маской праведницы. — Ты всего лишь девочка, — практически шипит Элис, наклонившись. Эта усмешка на её губах задевает так сильно, что хочется смеяться или стонать от удовольствия, потому что именно это Шерил испытывает. — Хотя, поговаривают, роковая. Элис насмехается. Элис считает, что досадила Шерил. Снова. И Шерил подыгрывает. В один из благотворительных вечеров в школе, устроенных Хиромом Лоджем, когда представители школьного комитета сердечно благодарят своих благодетелей, Шерил видит, как в оранжевом отблеске приглушённого света Элис Купер идёт за сцену, и просто следует за ней. Платье на ней такое же белое, а рот искривлён усмешкой. За её спиной огромная зеркальная стена, и Шерил видит в отражении её заострённые лопатки, выпирающие под обнажённой кожей. Возможно, Блоссом сочла бы это трогательным, но всё дело было в её рте, алом, будто бы вспухшем, и Шерил думала о том, что скрывается за ним, каков он на вкус, этот рот, произносящий фальшивые и праведные речи. Рот, которым она целует своего мужа. Своих детей. Нет ни долгих взглядов, ни сорванного дыхания. Шерил целует её жадно, до исступления, почти больно, и ей хочется больше, глубже, хочется вгрызаться в неё до разодранных ошмётков, до меди, горчащей на языке, хочется глотать её. Элис заставляет её терять человеческий облик, оставляя всё звериное, жадное и заражённое. Элис отстраняется, вытирая губы и стирая размазанную помаду. Шерил ощущает её на своих губах, её слюну за своими зубами. Элис вытирает и её рот своей ладонью, почти презрительно, и уходит. Они не видятся очень долгое время после, пока мать не сообщает насмешливо, что им нужно навестить Хэла Купера в клинике, больше похожей на отель, чем на место, куда приходят умирать. Он умирает, и даже деньги бессильны помочь ему. Шерил его не жаль, и Элис, с каменным лицом и застывшими слезами в глазах, тоже. Эти слёзы были только потому, что должны быть. Так положено. Не от горя или любви, но из приличия. Элис крепко держит его за руку, когда приходит священник. Суета в его огромной палате вызывает в ней тоску и скуку. Шерил смотрит на колени Элис, как выделяются суставы и жилы под кожей, когда она напрягается. А потом следует за ней в тёмную каморку, где царит запах хлорки и стерильности, где всё такое чистое, а её безмятежность, исказившаяся яростью, с какой Элис бросается к ней, когда Шерил закрывает дверь за ними, вызывает какое-то садистское желание. Она действительно была безмятежна в своём горе, которого не могла почувствовать на самом деле. Шерил хватает её за руки с силой, на какую не решалась никогда прежде. Не потому что боялась, потому что до этого момента не хотелось. Элис смотрит на неё так, будто представляет перед собой её растерзанное тело, лишь потому, что Блоссом посмела к ней прикоснуться сейчас, потому что это Шерил, но они обе всегда знали, что это будет Шерил. Её волосы растрепались, и несколько тонких, золотистых нитей, охваченных серебристым блеском, теряются между её ресниц. Она часто моргает, пытаясь избавиться от помехи, и тогда Шерил отпускает одну её руку, чтобы убрать волосы с её лица. Рука Элис застывает в воздухе, словно ожидая, что она сейчас же захватит её обратно. И кожа под пальцами Блоссом вновь вспыхивает. Шерил охватывают воспоминания обо всех моментах, когда она смотрела на неё, видя так глубоко, но не осознавая, как сильно хочет познать эту глубину, выявить её пороки, выудить их, чтобы попробовать, снять с них цепи. Ей хочется, чтобы Элис начала дышать. Элис, которая всегда видела это в ней, ожесточённо сопротивляясь тому, что Шерил собиралась сделать с ней. Там, на другом конце больничной Вселенной, умирает её муж, пока в тесной каморке она дышит жаром и растекается, подобно шёлку, и вся она, словно тёмное волшебство, которое переливается и манит. Время застывает или умирает, Шерил больше не помнит, потому что в тот миг они неумолимо приближаются друг к другу, готовясь к столкновению, как множество раз до этого. Фатальность происходящего ощущается на языке, и Шерил не способна вынести этот вкус, потому снова притягивает Элис к себе, чтобы целовать этот рот, раскрывшийся навстречу, обжигающий и мокрый. Растирает свой язык о ребристое нёбо, дотрагиваясь до гладкой впадины, пока руки Элис беспощадно сжимают плечи Блоссом и шею. Шерил чувствует её большие пальцы на своих ключицах и их силу, угрожающую разломить кости, заставляющую желать, чтобы именно это и произошло. Запах Элис вызывает в ней воспоминания, которых у неё никогда не могло быть, поднимает её чудовищ, и те вскидывают головы, извивая свои длинные шеи. Он оживляет в Шерил всё животное, дикое, её звериная суть скалит уродливую пасть, пока она вбирает в свой рот язык Элис, мягкий и сильный, это жало, пронзающее саму суть существа, и дышит ею, пытаясь не разорвать её. Такую текучую, пылающую, и она струится по коже Шерил, стекает внутрь по пищеводу, сплетается сетью раскалённых сосудов под кожей. Они целуются, словно обезумевшие. И Блоссом вся пропитывается её ароматом, ползущим по их коже, будто сотни змей. Вся соль морских берегов, копившаяся в ней, выходит на кожу Шерил и обвивается вокруг тяжёлыми кольцами. Внутри неё всё клокочет от этого запаха солёных камней и приторно-сладких цветов с сочными лепестками, как если бы довелось узнать на вкус землю из цветочного сада, затопленного морской водой. И вся эта холодная жестокость, слившаяся с яростной страстью, шипит у Блоссом на языке, забивается в трещинки губ, надламывая её душу. Элис дышит так часто и глубоко, что Шерил чувствует, как под ладонями бьётся её пульс. И вся она яростно-чувственная, пылкая, струящаяся, выводит Шерил из себя этой человечностью, и та толкает её к стене, разворачивая к себе спиной, утыкаясь лицом в волосы, в сладкий поток пшеничного зарева, охватившего её плечи, скрывшим шею и выступающие позвонки. Хочется кусать её, попробовать медь, скрытую под кожей, но вместо этого Шерил задирает её платье, стягивает бельё и следует в раскалённое нутро, к самой сердцевине, стекающей ей в ладонь. Она бьётся у стены, под Блоссом, сокрушенная желаниями, освободившая свои пороки, вобрав её. Шерил трахает её, в то время как где-то за стеной умирает её муж. Молитвы возносятся к небу, а Элис закидывает голову, упираясь в плечо Шерил, чтобы вознестись в пороке и совсем не к небу. Шерил слизывает соль с её скулы, целует корни волос, там, где серебряный поток берёт начало. И заполняет её собой, отчаянно пытаясь отобрать как можно больше. Разрушая оболочку, чтобы добраться до глубины, чтобы почувствовать, какая она мягкая, словно восковая свеча, и узкая, раскалить её добела и обжечь язык. Элис сдвигается в сторону стеллажа, немного развернувшись, и ухватывается за металлические края. Прижимается к Шерил, чуть наклонившись и опустив голову. Блоссом ощущает, как близка она, как её разрывает внутри от нарастающей тяжести, а затем чувствует, как Элис взрывается и стекает. А после крепко держит её, прижав к себе, пока она пытается восстановить дыхание. Вот что они делают, когда смерть приходит за её мужем. Вот что они делают, когда нужно раскаяться и притворяться теми, кем никогда не были. А затем она говорит: — Ты всего лишь девочка, — вытирая рот Шерил от своей слюны, — хоть и роковая. Поправляет своё белое платье и уходит. А потом Элис приходит столько раз, сколько Шерил не способна вынести. Приносит цветы, отрывая им бутоны и оставляя разорёнными не только букеты. Шерил знает, что лишь однажды была победителем в этой войне, в этой уродливой и грязной связи с женщиной, которая продолжает её ненавидеть. Тогда всё было другим. В той каморке среди отвратительной стерильности другими были и желания, ненастоящими. Ей так отчаянно хотелось что-нибудь получить от Элис Купер, что Шерил изуродовала себя, исказила до позиции не человека. И теперь всё, что у неё есть — боль и много-много соли. Приходи—приходи отпевать меня, выжги под языком свой мотив. Даже если тебе душа не нужна моя, не обещай отпустить. Море моё холодное, дикое, чуждое, вырви из памяти свою соль. Ты моя стойкая, непревзойдённая, не оставишь меня с собой. Если бы у неё был выбор, Блоссом не изменила бы ни мгновения, что собрала под ребром. Элис приходит к ней в спальню, когда в окнах комнаты матери Шерил ещё горит свет, с ней приходит запах мокрых цветов и ладана, тяжёлый воздух моря, и становится холодно. Шерил так отчаянно жаждет согреться, хотя бы немного, совсем чуть-чуть, чтобы пожить ещё несколько мгновений. Она садится к Элис в ноги, кладёт на колени голову, и когда Купер склоняется к ней, чтобы просто посмотреть в глаза, насладиться своим триумфом над домом Блоссом, ведь она владеет сердцем этого дома. Маленьким, глупым и воспалённым сердцем. Тогда Шерил запускает руку под ткань свитера Элис и кладёт ладонь на то место под ключицами, где небольшое углубление, над которым проходит бретель бюстгальтера, и сердце срывается на бешеный ритм от того, как основательно её уничтожает этот контраст кружевной ткани и горячей сухости кожи. — Может, если ты меня полюбишь, я смогу подняться со дна? — шепчет она, и слова её разбиваются об улыбку Элис, которая качает головой. — Никогда тебе не выбраться отсюда, — говорит она, накрывая чужую ладонь поверх ткани своего свитера и прижимая к себе. Стены растрескиваются, теряют цвет, и серые картинки одна за другой выплывают перед глазами. Шерил знает эти стены, помнит холод своей кровати с железной спинкой, тонкую ткань смирительной рубашки, которая не даёт ей свободно двигаться. Шерил смотрит на засохшие цветы, что приносит ей мать, и зовёт совершенно другую женщину, которой никогда здесь не было. Море моё, моя глубина неистовая, взгляни, как идут корабли. Я не выстою, слышишь, не выстою. Слишком долго болит. В доме скорби выключают свет. mare tenebrarum - море мрака, тёмное море