Быть человеком

      — Я стою перед вами в восхищении от традиций нашего научного сообщества. Воспользуюсь случаем и поклянусь в верности своим идеям. Но, как говорится, за каждым стоит кто-то. Я посвящаю эту награду своей семье. Я принимаю ее в их честь.       Может по значимости премия Минера уступала Нобелевской, но ее размер превышал почти в три раза самую знаменитую. Теперь-то никаких финансовых ограничений для работы. А зал сверкал фотовспышками, множество именитых ученых стояли и рукоплескали Стэнфорду Пайнсу. Но смотрел он только на родных. Стэнли обнимал внучатого племянника за плечи рукой, а Мэйбл улыбалась, как помешанная, в глазах у нее стояли слезы.       В Гравити Фолз Пайнсы вернулись на следующий день, рассказывая о банкете, где свет люстр отражался от паркетного пола и драгоценностей женщин. Ждали их густой хвойный запах и мягкий стук дождя по крыше Хижины Чудес. По случаю праздника Сус и Мелоди заказали настоящий ромовый бисквит со взбитыми сливками, были куплены билеты на премьеру в муниципальном театре. На спектакль никто не пошел, билеты пропали. Пока Стэнли паковал вещи, его брат и внучатый племянник метались по лаборатории, собирая оборудование, Мэйбл и Мелоди сорвались за продуктами и мелочевкой в супермаркет, а Сус был замечен на кухне за поеданием бисквита. Дело в том, что в двухстах милях от долины Гравити Фолз началось настоящее светопреставление, когда в относительно ясном небе над рекой засверкали молнии, похожие на медуз.       Стэн-о-вар, обвешанный датчиками и сканерами, медленно покачивался на непрозрачной черной воде. Мимо проплывали деревянные обломки и какой-то мусор. К тому моменту Форд был готов молиться всем ему известным богам Мультивселенной, чтобы хоть раз зафиксировать разряд природного электричества. Очевидно, у неместных богов было весьма специфическое чувство юмора, поскольку мольбы ученого были услышаны как раз, когда на палубу вышел его брат, ворча на промозглую погоду и поигрывая любимой тростью с набалдашником. Туда-то и угодила молния, шипя и потрескивая ярко-голубыми нитями.       К старому жулику судьба была добродетельна и смиренна. В больнице Стэнли прошел тщательный осмотр. Врачи вынесли вердикт, что сказалось переохлаждение. Он быстро оправился от тяжелой лихорадки, но еще мучился с дыханием. Уже дома Форд с детьми постоянно дежурили у кровати Стэнли, поскольку стоило ему погрузиться в сон, как он начинал метаться по постели и бредить. У брата сердце надрывалось в то время, когда он, сидя с Ли, смотрел на него и слушал, что он говорил. Стэнли по большей части нес галиматью, как он куда-то собирался уходить, как он откуда-то приходил, но ни разу не заикнулся о деньгах. И это было поистине удивительно.       После очередного приступа, который закончился так же внезапно, как и начался, Форд ринулся звонить в больницу.       — Нет, нет! Все уже хорошо, — остановил Стэнли брата. Он схватил Форда за руку и крепко сжал его пальцы.       Но от этого вполне обыденного жеста ученого неожиданно охватило необъяснимое смущение.       «Форд, возьми себя в руки. Ты ему нужен! Это же проявление братской любви», — мысленно призвал он всколыхнувшиеся эмоции к порядку и, стремясь успокоиться, глубоко вздохнул.       И хотя Стэнли потом вырвало, уложить его в постель уже не получилось. Во второй половине дня Диппер и Мэйбл наблюдали, как их прадядя ходил на прогулку. Снова в своем любимом костюме, его седые волосы, обычно взлохмаченные и торчащие из-под фески, были аккуратно причесаны.       — Куда ты, дядя Стэн? — Видимо Диппер позвал слишком тихо, он не услышал.       Племянник откашлялся, чтобы окликнуть его еще раз. Дорогу вдруг перебежал рогатый заяц — он замер, глянув на двойняшек, и скрылся в молодой березовой поросли. Да и олени стали появляться в опасной близости от Хижины Чудес. Словно Стэнли приманивал их, подобно диснеевской принцессе.       Этим же вечером, копошась на кухне, среди груды грязной посуды Мэйбл обнаружила миску с высохшими остатками розоватой грибной кашицы. Сильно выраженный запах йода тоже не оставлял никаких сомнений: это был гриб-мозговик.       — Наш дядя Стэн решил поумнеть на старости лет, — поделилась она своими догадками с Диппером, отгоняя поросенка, которого уже давно не могла поднять на руки. Воспоминания о достигшем невероятных интеллектуальных высот Пухле запечатлелись в памяти слишком ярко.       — Этот гриб помогает повысить мозговую активность, — напомнил брат. — Догадываешься, с какой болезнью это помогает бороться? — спросил он сухо.       Она вздрогнула и уронила стеклянную миску обратно в мойку, обрызгав себя мыльной водой.       — Мне не надо рассказывать, что такое болезнь Альцгеймера.       Бабушка по линии матери влетала в маразм со скоростью торпеды. Чтобы хоть как-то развеять обстановку тогда и было решено спровадить младших Пайнсов на все лето в Гравити Фолз.       Смеркалось, но вечерние тени еще не растворились в ночной тьме, а медленно ползли, удлиняясь, вверх по стенам хижины. Зайдя на кухню, Форд подышал на ладони и потер их друг о друга.       — Мерзнешь? Летом? — удивился Стэнли, снимая чайник с плиты, и предложил наигранно бодрым тоном: — Поужинай со мной.       — Я бы с радостью, — отрицательно покачал брат головой, — но мы с Диппером изучаем результаты сканирования погодной аномалии. Не хотелось бы засиживаться допоздна.       — Надо же, я думал, что все пропало, — грудным ровным голосом сказал Стэнли и чуть не обварился кипятком, заваривая себе чай.       Ничего вокруг не замечая, Форд пожал плечами:       — Ну, часть удалось восстановить.       — Твой чай готов. — Стэнли кинул ему в чашку пакетик, тоже залил кипятком и, между делом, поставил на стол небольшую вазочку с крышкой, в которой было варенье. — Надеюсь, тебе понравится.       И хотя варенье было под узорчатым стеклом, Форд сразу понял, что ему предлагают. Потому что лиловое, словно из спелых слив, оно содержало сверкающую пыльцу бобробабочек. Ошибаться на этот счет ученый, посвятивший шесть лет исследованиям аномалий Гравити Фолз, не мог.       — Где ты это раздобыл?       — Непримечательное местечко в лесу. — Стэнли взял поджаренный тост, намазал на него масло. — Попробуешь, умник? — Открыв крышку, он зачерпнул ножом из вазочки варенье и распределил ровным слоем по поверхности куска хлеба. — Ты же помнишь, какое оно сладкое, — с этими словами он поднес тост к губам брата.       Форд покраснел, сообразив, как двусмысленно все смотрелось и звучало со стороны. Но брат-близнец продолжал гнуть свое:       — Всего один кусочек ради меня.       Совершенно растерянный и озадаченный, ученый поддался вперед и осторожно откусил корочку, оставляя самое вкусное на потом. Стэнли впился зубами с другого края, откусил здоровый кусок и сразу проглотил, не жуя. При следующем укусе губы братьев соприкоснулись. Казалось, время мертво, а здравый смысл испарился, когда брат-близнец притянул ученого к себе, провел прохладными руками по его плечам и шее. Форд предпринял слабую попытку отстраниться, но Стэн удерживал его, положив ладони на затылок. Ученый смутно понимал, что родной брат соблазняет его. Что они стоят посреди кухни. И, в конце концов, их могут увидеть все, кому не лень. А Стэнли продолжал уверенно идти к своей цели. И это было выше сил Стэнфорда: в этой битве ему не победить — слишком сладостным было поражение. Он так хорошо помнил этот во всех смыслах сладкий вкус, будто они и не расставались на долгие годы, когда Ли покинул Пляж Стеклянных Осколков.       — Ты вспомнил?       — Я знаю абсолютно все, Айкью.       Приоткрыв рот, Форд позволил его языку проникнуть внутрь. Поцелуй больше напоминал укус. Но ученый не стал сдерживаться, рванулся в ответ, а потом запрокинул голову. Стэнли подхватил его и посадил перед собой прямо на стол. Послышался звон — это опрокинулась чашка, чай залил поверхность, полился на пол.       — Нам нужно остановиться, — бормотал Форд, собрав остатки силы воли.       — Это последнее, чего я сейчас хочу.       Струйка черного чая все еще стекала вниз, словно кровь.       Дипперу нравился строгий порядок игры, расчет вариантов шага каждой из фигурок — дядя Стэн учил его играть в шахматы. Он сказал, что сам научился по методичке, купленной на книжных развалах. А вскоре новенькая книжица обнаружилась в гостиной на самом видном месте. Внучатые племянники это увлечение только поддерживали. Шахматы часто упоминались, как эффективный способ улучшить память. Тем более, что психологи и врачи рекомендовали интеллектуальные игры в борьбе с болезнью Альцгеймера. Теперь игра шла почти каждый день, пик летней жары прадядя и племянник пережидали перед выключенным телевизором, склонившись над шахматной доской, пока Мэйбл вязала Сусу гигантский шерстяной свитер, разноцветный, как радуга.       Стэнли ждал следующего хода Диппера, задумчиво глядя на него и на старшую племянницу, когда позвал Форд:       — Ли, иди сюда, помоги вкрутить лампочку.       — С удовольствием, братец. — При слове «удовольствие» он улыбнулся, а затем переместил черного ферзя по диагонали. — Тебе мат, Сосенка, — и щелкнул Диппера по козырьку кепки.       — Полюбопытствую, ты не заметил ничего необычного после того, как в Стэна ударила молния? — как он ушел, сразу спросила у брата Мэйбл, отложив спицы.       — Ну, Форд доволен, — проговорил близнец, погрузившись в книгу и понимая, что дядя разыграл самую обидную проигрышную комбинацию из возможных. Подняв взгляд, он отложил методичку и уставился на сестру: — Ты о чем?       — Стэн просто другой.       — Он пережил серьезные испытания. — Диппер вздохнул, на секунду ей показалось, что брат вскочит на ноги, но он сдвинул темные брови и отвернулся: — Я знаю. Дядя изменился. Сильно. Это трудно объяснить.       Мэйбл кивнула. Непроизвольно она спустила со спиц несколько петель и принялась заново вязать рядок. А Диппер снова с хмурым видом уставился в книгу и вдруг сказал:       — Иногда мне от этого даже страшновато.       Твердым шагом Стэнли преодолел разделяющие их футы и с ходу впился в губы брата, одновременно охватывая ладонями его лицо.       Он давно уже не испытывал никакого стеснения в отношении полов и родственных связей, хотя другая форма, другое время.       Губы у Ли были ледяные и сладкие, как сахар. Слаще этих губ Форд ничего не знал, так хотелось, чтобы их прикосновение длилось вечность. Эти мечты стали достижимы, надо было держаться за них всеми двенадцатью пальцами. Но он внезапно понял, что уворачивается.       — Было бы проще, если бы мы просто о нас рассказали. — Стэнфорд будто увидел всех на гигантской шахматной доске и понял, какой ход надо сделать.       Шахматы и прочие странные игры брата, потеря интереса к туристской ловушке — все было значительно хуже, чем вначале подсказывали логика и любые доводы.       — К чему спешка? — Стэнли, смеясь, притянул его к себе: — Я же к тебе пришел помочь лампочку вкрутить! — При этом крепко обнимая, будто боясь, что Форда отберут.       — Ты безумен.       — Да! И ты снова в восторге. — Одним точно рассчитанным движением он отвернул от себя спиной Форда и сомкнул вокруг него кольцо рук. — Ты меня хочешь?       Вместо ответа Стэнфорд, едва повернув голову, поцеловал близнеца, страстно, напористо, позволяя ему тут же перехватить инициативу, углубить и без того жаркий до невозможности поцелуй.       Когда он проснулся, Стэнли еще спал. Стараясь не тревожить его, ученый встал и пошел на кухню. Было ясное, солнечное утро. Его поразило, насколько тихо в хижине. Слышалось тиканье настенных часов, шорох сосновых веток под ветром. В открытое окно лился холодный воздух и солнечный свет, взбирающийся по пыльной шторе. Форд вспомнил, как играл в их с братом детской родного дома с солнечными зайчиками, подставлял шестипалые ладони, чтобы почувствовать ласковое тепло. Добавляя молоко в кофе, он порадовался, что сейчас никого нет. Когда все проснутся, то и дело будет раздаваться самый заразительный и раскатистый детский смех, завывания кофемолки, Мелоди привезет на всех домашний завтрак, а ему придется с приклеенной улыбкой поздороваться с братом и делать вид, будто ничего не произошло. Стэнфорд содрогнулся.       В голову лезли абсолютно противоположные мысли о том, как, несмотря на возраст, можно так долго, сильно, страстно и что глаза у брата во время секса становятся невероятно насыщенного серого цвета, или — как он, трахая, признавался в любви… на языке собственноручно давно сожженного двухмерного измерения. Он и в этот мир прибыл, чтобы «освободить». Слишком уж все после Странногеддона было идеально. Это слово всегда пугало Пайнса. Идеально — значит, слишком хорошо, чтобы быть на самом деле. Стэнфорд так и знал: всегда случается самое худшее.       Хоть Билл Сайфер и наблюдал постоянно, но у него сложились весьма смутные представления о человечестве. Этакий абстрактный идеал, который он извлек из тех немногих встреч, заключая сделки и манипулируя бесчисленным числом ученых мужей, выдавая себя за их музу. Да, он изучал окружающий мир, но недостаточно хорошо, пока не оказался заперт в сознании вспомнившего его Стэнли.       В душе вновь возникло пугающее ощущение пустоты.       А надо бы поднять тревогу, вытащить демона разума из брата и, если это еще возможно, вернуть в тело законного хозяина. Собрать Зодиак не сложно, они же здесь, в Гравити Фолз, все вместе смогут изгнать Билла обратно в измерение Кошмаров. Чтобы он с полученными знаниями собрал там новый портал и решил захватить любое доступное трехмерное измерение, да ни одно, чтобы в другом мире банда межгалактических преступников и Кошмаров могла провернуть свою бесконечную грандиозную вечеринку. Ни за что!       Он не стал резко вставать с места, когда услышал знакомые шаги. Стэнфорд держал себя в руках, когда тот, кого следовало называть братом, остановился у него за спиной.       Тишина.       Ученый уставился в чашку, словно пытаясь в кофейной гуще найти какой-то чудодейственный ответ.       — Ты представляешь, каково это — наблюдать, как исчезаешь? Блуждать вне времени и пространства на звездных ветрах, не имея шанса найти пристанище и будущее. — Ледяные ладони опустились на грудь Форда. — Это было паршиво. Но теперь я жив. Я здесь и ощущаю себя на своем месте.       Насколько странно было услышать такое откровение от приверженца хаоса в любых проявлениях, ненавидящего любые законы, в том числе и физические. Он развернул ученого к себе. И тот отвел глаза: невозможно было смотреть заклятому врагу и одновременно любовнику в лицо. Но, воспользовавшись замешательством, демон ласково провел пальцами по щетинистой щеке Форда, затем крепко взял за подбородок, поднимая его голову и заставляя взглянуть на себя.       Он играл с Пайнсами, как с фигурами на шахматной доске. И сейчас был безнадежный дурацкий мат. Потому что даже в глубине души Форд боялся себе признаться, как хотел, чтобы Билл Стэнли опять был с ним. Ему до боли нужно было слышать его выразительный, как будто наэлектризованный голос, нужно было, чтобы он говорил что-нибудь беспощадно-насмешливое.       Это была самая позорная капитуляция, слабость характера, проявленная в угоду плотских желаний, и малодушие, которое всегда найдет себе оправдание.       — Не рефлексируй, расслабься, — подмигнул демон. — Боль, конечно, бодрит и уморительна, но с сексом между особями вашего вида не сравнится.       Форд опешил. Он дернулся было, отодвигая назад стул, но в ту же секунду колено брата прижалось к его паху.       — Ну что, к тебе или ко мне в комнату? — неестественно широко заулыбался демон, обнажая десны, и неожиданно грозно изрек гробовым голосом: — И предупреждаю, Шестопал, если продолжишь ТАК на меня смотреть, я не сдержусь и отымею тебя прямо здесь, за этим столом, до потери пульса.