Без души

      На стене раздражающе тикали круглые белые часы, и они действительно бесили бы меня, если бы я хоть что-то чувствовал. Меня ожидала решающая встреча, самое удивительное событие во всей моей жизни, а на душе у меня сплошная пустота. «На душе» — ха, забавно! Не волнуйтесь, скоро вы поймете, отчего я так веселюсь. Но и «веселюсь» — это совсем не то слово. Я вообще ничего не чувствую. Больше…       Минутная стрелка встала на двенадцати, и дверь в комнату ожиданий распахнулась. Из своего кабинета показался веселый на вид человек с взлохмаченными пепельными волосами, белесыми, словно молоко, глазами, острейшим взглядом и оскалом, напоминающим лисью пасть. На его носу блестели очки-половинки в алой, как сама кровь, глянцевой оправе.       — Проходите, — совершенно безразлично улыбнулся мужчина. Я поднялся с ледяного кожаного дивана и прошел в его кабинет. Вся эта комната выглядела как магазин модерн-мебели. На моем пути к письменному столу (за которым бойко расположился хозяин кабинета) то и дело возникали какие-то причудливо изогнутые столики, или табуретки, или этажерки сумасшедших форм — мне так и не удалось разобраться, для чего все эти предметы мебели могут быть предназначены. Но все эти препятствия не вызывали у меня сколько-нибудь весомого раздражения.       Я, наконец, добрался до стола и опустился в мало удобное кресло, став объектом неподдельного интереса сидящего напротив меня мужчины в деловом костюме. Он хмыкнул, закусил губу и сухо рассмеялся, точно голос в его голове отпустил в мою сторону какую-то мерзкую остроту.       — К нам не часто обращаются по своей воле, сознательно, напрямую, тем более, не имея… эм-м… необходимого нам товара.       — Я по поводу возврата, — уверенно озвучил цель своего прихода я.       У моего собеседника на мгновение расширились глаза, но он сразу же взял себя в руки и удалил любые эмоции со своего лица.       — Это ведь не бракованный холодильник или майка, не подошедшая по размеру; в договоре не было ни слова о возможности возврата неспроста: возврат, элементарно, невозможен.       — Но моя душа у вас, да? — в лоб спросил я.       Демон помялся, но все же кивнул.       — Но возврат по-прежнему невозможен.       — Был бы невозможен, — вмиг поправил его я, — если бы условия контракта были соблюдены.       — Извините… — начал было спорить демон, кривя губы, но я весьма в грубой форме его перебил:       — Нет, это вы меня извините! Я более чем уверен, что условия сделки не были соблюдены, и в качестве неустойки готов принять свою душу обратно.       Демон ухмыльнулся и грациозно снял очку, сложив их в чехол из крокодиловой кожи.       — Яйца стальные, да? Спорить с демоном, когда ты всего лишь человек… — Теперь он говорил с особенно жестоким задором; быть джентльменом ему больше не было нужды, и уж тем более походить на человека.       — У меня ведь нет души, так что я не чувствую страха.       — Исходя из той же логики, раз у тебя нет души, то больше нет и желаний. Тогда откуда у тебя это стремление вернуть душу?       — Привычка, — с напускной совершенно неискренней грустью ответил я. — Я все тот же для семьи и друзей; я, как и прежде, совершаю поступки, которые другие сочли бы хорошими, но я делаю все это по привычке. Я улыбаюсь, поддерживая кого-то, хотя мне совсем не весело и не смешно; я плачу на похоронах, хотя мне совсем не грустно и ничуть не печально. Да даже если на моих глазах грузовик в мясо переедет ребенка, ни одна струна у меня внутри теперь не дрогнет. Но я еще помню, каким был до того, и я хочу это вернуть.       Демон прыснул, как будто я рассказал ему сальную шуточку, но меня это ничуть не оскорбило — по известной теперь всем причине.       — Знаешь, сколько людей сейчас живут без души? Миллионы. И многие уже даже не помнят, когда и за что они ее отдали. Думаешь, откуда все эти всплески преступности, жестокость даже у детей? По миру ходит толпа пустых оболочек, кукол, не имеющих абсолютно ничего внутри. Они, так же как и ты, действуют по привычке, но постепенно их прошлые морали, желания, мечтания забываются, и наружу изливается бесконечная пустота. Пустые родители плодят пустых детей. Нет, у этих малышей есть души, но из-за «пустого» воспитания они не научаются ею пользоваться. Душа атрофируется и усыхает.       — И я не хочу, чтобы подобное случилось с моими будущими детьми.       — Нет, ты не не хочешь! — восторженно воскликнул демон, крутясь в своем черном изогнутом кресле. — Ты думаешь, что не хочешь. А это большая разница. Ты помнишь это. Но если проблема просто в том, что тебе мешают воспоминания о тех временах, когда душа была с тобой… я могу убрать эти воспоминания. И проблема будет решена.       — Да, решена — удобным для вас способом.       — Как будто этот способ для тебя неудобен, — недовольно хмыкнул демон. Моя последняя реплика окончательно смыла обмылку с его лица, и ныне он смотрел на меня, грозно нахмурив брови и скрепив руки в крепкий замок. — На что ты поменял свою душу?       — На талант художника. Раньше я любил рисовать. Я хотел добиться славы, но не имел способностей творить так, чтобы это принесло мне известность и признание.       — Ну и? Ты ведь получил талант…       — Да. Но без души я больше не могу рисовать. Я словно фотоаппарат, способный запечатлеть пейзажи и людей строго и точно, я больше не могу рисовать — я лишь бездушно копирую реальность. Я не этого желал…       — Но это не наша проблема!..       — Нет, это именно ваша проблема, — бесстрашно, без нервов или злости категорично отрезал я. — Я должен был стать известным художником, но теперь не могу рисовать, несмотря на то, что обладаю безупречной техникой. Условия контракта не соблюдены, и вы вернете мне душу.       Демон выглядел грознее тучи.       — Эта человеческая логика просто поражает! — выплевывал он слова, точно яд. — То есть мы — АД, А НЕ КАКАЯ-ТО ШАРАШКИНА КОНТОРА! — должны вернуть тебе душу просто потому, что тебе не хочется рисовать?! Мы дали тебе то, что ты просил: ты получил свой талант, дар — зови как хочешь! Это ты не хочешь творить, это ты мешаешь себе стать знаменитым, только ты не даешь контракту перейти в разряд соблюденных! И из-за того, что ты — сторона, технически нарушающая контракт, мы должны пойти на попятную?!       — Не за чем так кричать, — непрошибаемо произнес я, откидываясь на спинку кресла. — Если бы вы забрали у пианиста пальцы, но дали бы безупречный слух, вы бы тоже винили его за невозможность играть, как прежде?       — Это не одно и то же…       — Напротив. Это в точности то же самое. Я рисовал не пальцами и не руками, не разумом и не мозгом. Я рисовал душой. Чувствами. А теперь я потерял все это, и это именно ваш просчет. Вы можете хоть всей Преисподней дружно пытаться что-то мне доказать, но пока я не поменял своего мнения — а я его не изменю — вы обязаны вернуть мне мою душу, ведь я не получил то, что должен был получить по контракту.       Демон нервно гнул пальцы. Вот именно поэтому он и ненавидел иметь дело с людьми без души. Толстолобые бесчувственные животные, которых даже не запугать. Да любой из них не заметит и рояля, упавшего на голову! Спасает только хитрость, и то не всегда. Но попробовать все-таки стоит: в наши дни души ценятся слишком высоко.       — Хорошо, — обнажил демон белоснежные островатые зубы, заглядывая в мои пустые глаза. — Мы признаем, что это именно наша ответственность, наш недопустимый просчет. И, как солидная организация, мы хотим загладить свою вину и возместить Вам перенесенные… — тут он в недоумении замялся, осознав, что подобная форма совсем не предназначена для людей, не способных переживать из-за чего бы то ни было. Не найдя никакого выхода из этой ситуации, он просто оборвал предложение на середине и продолжил гнуть свою линию. — Мы можем соблюсти условия сделки, добавив в нее дополнительное вмешательство с нашей стороны. К примеру, мы можем основать стиль фотографического искусства, жанр копирования реальности, в общем, создать ту самую нишу, которые Вы потом займете, став успешным и знаменитым.       — Соблазнительно, но нет. Я хочу назад свою душу.       — Хорошо, — еще шире попытался улыбнуться работник Ада. — Ваше желание прославиться в мире искусства мотивировано чем? Деньгами? Статусом? Все это мы можем предоставить Вам и без этого ненужного звена: Вам не нужно будет и пальцем о палец ударить, чтобы получить все это на тарелочке с голубой каемочкой.       — Душа, — как и минуту назад, стоял я на своем.       — Право слово, мы будто играем в какую-то викторину, где я предлагаю Вам гарантированные призы, а Вы продолжаете выбирать загадочную коробку с бесполезной безделушкой внутри.       — В данном случае я знаю, за какую безделушку сейчас с вами борюсь. И я не поменяю своего решения, как уже обмолвился ранее. Верните мою душу.       — Зачем??? — искренне удивился демон. — Все вы, люди, с такой радостью, с таким облегчением расстаетесь со своими душами, получая блага взамен! И вы все правильно делаете! Никто не хочет страдать, изнывать от любви или ненависти, завидовать, бояться, желать что-то такое, что получить в реальности вам не удастся никогда — желать кого-то… я вижу чистую логику в том, как вы меняете все эти душевные муки на материальные «плюшки», на дары, на жизнь родных или на собственное бессмертие. Вы получаете двойную выгоду, теряя способность страдать и обретая то, что всегда хотели заполучить. Но зачем возвращать внутрь себя этот пыточный механизм?!       — Потому что счастье — это тоже чувство. Любовь, восторг и радость. Я помню, как мне было хорошо, когда я испытывал их. Плевать, что я рисовал ужасно, что я и рядом стоять не мог с талантами, которые сумели запечатлеть свои работы и самих себя в истории всего человечества, — но когда я заканчивал ту или иную картину… я был счастлив. Я был готов смеяться от радости, плакать и смеяться от одного и того же чувства. Вы, демоны, наверное, не можете и представить себе подобное, но мы, люди, способны переживать такое хоть каждый день. Эмоции сменяют друг друга, катясь по закоулкам сознания как снежный ком, сминая аргументы, причины, последствия каких-либо поступков, занимая место всего и становясь для нас всем. Руководя нами. Я не знал, что с душой потеряю и все то, что делало меня человеком.       — Какая честь в том, чтобы быть человеком… — совсем не спрашивая кого-то или себя, озвучил работник Ада, доставая из ящика сразу же нужный контракт. Свиток тотчас потемнел, съеживаясь и шипя, через секунду его целиком охватило розовое пламя, и в сжатых пальцах демона осталась лишь горстка черного пепла.       Я сидел, не шевелясь, и глядел на собственные ноги. Впервые они казались мне такими красивыми и смешными, родными и странными. Из комнаты ожиданий до моего чуткого слуха донеслось назойливое тиканье часов, и стало так невыносимо, что захотелось вцепиться ногтями в поручни кресла. Где-то глубоко внутри я будто бы чувствовал иглы, нещадно колющие печень. А ведь, надо же, потеряв свою душу, я совсем забыл, что такое боль: нет, она была, всегда была со мной — то покалывали затекшие ноги, то сжимало сердце или так же тупая боль пульсировала под ребрами в печенке (что сказать, я достаточно больной человек), — но мне было глубоко плевать на любые телесные ощущения, какие бы муки не терзали мою бедную плоть. В этот самый миг даже чувствовать боль было приятно…       Демон из-под полуприкрытых век наблюдал, как меняется мое лицо, превращаясь в гримасу боли и отвращения, и под конец моих терзаний насмешливо угукнул:       — Ну и что, оно того стоило? — полный злорадства, веселился он.       — Да, — пропуская наружу истинную, хоть и очень слабую улыбку, ответил я, зажимая бок рукой. — Однозначно стоило.       Я не знал, не видел, изменилось ли как-нибудь выражение его лица, когда я уходил: я смотрел вниз, как можно сильнее вдавливая руку в печень. Давно нужно было сходить к врачу, думал я. Всегда думал, вспоминая в очередные приступы точно такой же тупой боли о том, что и отца мучил тот же недуг, пока не забрал его в могилу. Я был не прав, считая в то время, что это все пока не важно. Но сейчас… на все сто процентов уверен! — это абсолютно не важно сейчас…       За моей спиной захлопнулась тяжелая металлическая дверь, и я оказался на улице. Столько шумов и голосов, столько звуков и ощущений… Мой разум затопили эмоции, свои и чужие, переливающиеся от одного человека к другому, стоит просто на него взглянуть, услышать всего одну реплику случайного разговора. Мимо родители вели малютку-дочурку за руки, где-то сбоку заливалась радостным лаем большая собака, у шумящей потоком дождевой воды трубы за грязный засохший кусок белого хлеба дралась стайка голубей. Воздух был чист и свеж: пока я был в офисе, ливень прибил к земле всю пыль и грязь, витавшую вокруг нас, засоряющую наши легкие и души; все вокруг блестело, словно с иголочки, даже люди выглядели моложе своих лет счастливее и добрее. И среди всей этой радости, непорочности, детской наивности и чистоты стоял я. На мне была серая, пыльная одежда со следами свежей гуаши. Жирные потемневшие волосы прилипли ко лбу и вискам, будто на меня вылили ведро помоев. Но я не выделялся. Я сливался с помятой металлической дверью за своей спиной и миром, заключенным за ней.       Что-то этакое промелькнуло в воздухе. Что-то темное и неуловимое. Я помню лишь, как внутренности мои что-то сжало, пытаясь вытянуть их наружу или просто раздавить, и, как и минутой ранее, держась за бок, я упал на колени, ослепленный мгновенной болью. Руки, ноги — все мое тело ослабло, но прежде чем я упал на асфальт, свет поглотил меня изнутри, и я исчез, оставляя измученное тело в том темном дворе.       — Вовремя же ты подсуетился, — необычно умиротворенной улыбкой повстречал меня знакомый демон. Впереди, в шагах пятнадцати-двадцати от меня он сидел за белым садовым столиком. Компанию ему составляла светловолосая девушка с молочными бельмами, как и у демона, вместо человеческих глаз. На ней тоже был официальный черный костюм, но строгий пиджак покоился на спинке резного стула, а кружевной воротничок белой блузы обдувал нежный летний ветерок. Было в этой милой лучезарно улыбающейся леди что-то безусловно светлое, яркое, теплое, и чем ближе к ним я подходил, тем ярче этот свет — родной, неописуемо прекрасный! — разгорался у меня в груди. — Видит Босс, я старался его отговорить! Никому не охота терять сделку на душу, но он вцепился в нее мертвой хваткой и, пусть мне и горестно признавать свое поражение, он все правильно сделал! — кивнул кому-то — то ли мне, то ли девушке за столом — демон.       Передо мной внезапно возник стул, и я налетел на него, но боли совершенно не почувствовал. Странно: в этот момент у меня вообще ничего не болело, что было огромной редкостью… при жизни?..       — Я умер? — с дрожью в голосе произнес я, садясь на стул. Несмотря на то, что это было дерево, сиденье мне показалось мягким, эластичным и необычайно удобным.       — Мне очень жаль, — выказывая неподдельное сочувствие, поджала губы девушка. — Тяжело тебе пришлось по жизни, правда же?.. Но в конце ты поступил правильно. Это большая редкость: чтобы люди без души делали осознанный правильный выбор.       Почему-то мне было плевать на то, что сейчас меня хвалили. В голове крутились вопросы важнее и интереснее.       — Ты ангел?       — Да, — сверкнула улыбкой она, — и меня зовут Алиена. А его зовут Кхус, — указала она взглядом на демона.       — Мне казалось, что ангелы и демоны не ладят, ненавидят друг друга…       — Глупенький человечек, — нежно, по-матерински погладила меня она по щеке. — О какой идиллии в человеческом мире может идти речь, если вы даже нам, высшим созданиям, приписываете агрессию и злобу? Мы не ненавидим друг друга. Мы конкурируем за ваши души, но без злобы и ненависти. Это работа. И, конечно, призвание. Если бы мы сражались в бессмысленных бесчисленных войнах, то у нас бы просто не было времени заботиться о ваших душах и о вас самих. Можно претендовать на одно и то же, но вовсе не обязательно пытаться друг друга убить; мы — истинный тому пример.       — Безусловно, и среди подобных нам есть смутьяны, — расставляя на столе бутылку белого вина и хрустальные фужеры, включился в беседу Кхус. — Но они, увы, не блещут умом. В свою защиту скажу, что вменяемых — миролюбивых ангелов и демонов, хвала Начальнику, гораздо больше! Тебе добавить? — заботливо поинтересовался он, наполнив наполовину мой фужер.       — Нет, спасибо, — на автомате, как учила мама, отказался я. Мама… я ее теперь никогда не увижу? Никогда не увижу остальных членов семьи, друзей, не сумею доделать все то, что планировал, нарисовать столько бесталанных картин…       — Мне очень жаль, — прочла мои мысли Алиена, и ее взгляд стал даже печальнее моего.       — И что же будет дальше? — как в похожих друг на друга стереотипных фильмах про жизнь после смерти, спросил я.       — Ну, — лениво потянулся Кхус, — к сожалению или к счастью, но на возможность стать одним из нас ты темными или светлыми поступками не заработал. Так что ты вернешься вниз.       «В ту же самую жизнь…» — промелькнула в моей голове последняя тень надежды.       — Нет, не в ту же самую жизнь, — ехидно передразнил меня демон, опустошая свой фужер. — Вот никак не могу понять! Почему вы все держитесь так отчаянно за жизни, которые уже прожили и уже загубили? Ты, конечно, прожил не так чтобы много, согласен, — поправился он, услышав мои новые мысли. — Но все равно, как там у вас говорится, «что было, то прошло»: умейте не цепляться за былое, учитесь начинать все с нового листа! Впереди будет то, чего вы совсем не ожидаете — разве это не здорово?       — Если не ценить то, что ты имел в последней жизни, вся ее ценность теряется — выходит, что ты вовсе и не жил.       Это была моя последняя попытка блеснуть перед ними умом. В моем мозгу — хотя может ли быть мозг у души? — поселилась отчаянная мысль: сделать так, чтобы меня запомнили хотя бы они. И уж не знаю, действительно им приглянулись мои слова, или они прочли мои нынешние мысли и чисто по-человечески им стало меня жаль, но ангел задумчиво улыбнулась, напомнив мне Мона Лизу, а демон, явно нехотя, умолк, откинувшись на спинку стула.       Алиена встала и ободряюще коснулась моего плеча.       — Хорошие, просто отличные последние слова, — прошептала она мне на ухо. От ее мягкого нежного голоса, льющегося через край словно мед, мне стало как-то нехорошо. Вернее, нехорошо по земным, человеческим меркам: все перед глазами начало расплываться, какой-то неразличимый тяжелый шум надавил на барабанные перепонки, и мой слух полностью отключился. Еще пару секунд, и мою душу поглотил туман. Я успел сильно испугаться — так сильно, как не пугался никогда еще при жизни, но вместо ожидаемой темноты на глаза мягко опустился свет. Он становился все ярче и неприятнее, вспышка ослепила меня, и я…       Женщина, рыдая, закричала, до боли сжимая руку своего мужа.       — Все, можете отдохнуть, — выкрикнул ей развеселый врач, и женщина облегченно рассмеялась, закрывая глаза. Она была вымотана, ей столько времени было больно и страшно, но, даже находясь на грани, она вмиг собралась с силами, впервые услышав голос ее ребенка.       Дитя заливалось рыданьями, но никто не мог его понять — и не сможет ближайший эдак год точно. Но ему и нечего было рассказать: в памяти не осталось ничего, что могло бы помочь ему ответить на вопрос «Кто ты?». Да и вопроса как такового у него не было в голове: ему было холодно, голодно и страшно, весь этот свет его жутко раздражал, а врач так вообще держал его неправильно, отчего начинало ныть все маленькое тельце.       — Поздравляю, у вас мальчик!       Женщина и ее муж, обнявшись, рыдали от счастья, не спускали глаз с маленького человечка в руках врача. Наконец, этот огромный неловкий мужчина отдал ребенка женщине в белом халате, а сам занялся его мамой, проверяя, в порядке ли она. Ребенка обтерли, покрутили в руках, как могли, и укутали во что-то мягкое, но совсем не теплое или приятное на ощупь, как показалось самому младенцу. Этот хнычущий сверток положили матери на живот — и вдруг ребенок замолчал. Огромными ярко-голубыми глазами он глядел на женщину, склонившуюся над ним, но совсем не на свою мать. Ангел улыбнулась младенцу, и он расхохотался, чем несказанно порадовал своих родителей и только теперь уместно веселого врача.       — Долго мы здесь еще будем? — недовольно буркнул Кхус, подходя к ребенку. Недолго он смог хранить в белесых глазах жестокость, и, коснувшись свертка, нежно, по-человечески просюсюкал: — Кто не будет продавать свою душу? Ты не будешь продавать свою душу! Да? Малыш понял, как ценна душа, понял?       Умильнувшись, Алиена кротко толкнула его в плечо, и демон выпрямился.       — Ты же в курсе, что он не помнит своей прошлой жизни?       — Да. Но что-то мне подсказывает, что где-то глубоко внутри этого маленького тельца все же отложилась память о том, что делать ни в коем случае нельзя.       — У других не откладывается, — грустно подметила Алиена.       — Он особенный, — совсем как ангел, улыбнулся демон. — Ты же видела, как он дрался со мною за свою душу! Хороший малец получился. Побольше бы таких.       Они синхронно помахали ребенку и, взявшись под руку, прогулочным шагом двинулись вон из родительного отделения, прямо на крышу.       — Если подобных ему будет много, — вспомнила ангел, на чем остановился их разговор, — ты останешься без работы.       — Уверяю тебя, я далеко не первый демон, который болеет за человечество, а не за уровень продаж душ.       Кхус галантно раскрыл перед подругой скрипучую дверь, и они оказались на крыше. Ветер гнал по лазурному небу пушистые облака. Внизу шумели городские улицы, сновали люди, стремящиеся все успеть, — близко к земле носились птицы, желающие проглотить тысячи и тысячи насекомых.       — Отличный день для рождения чистой души, — окинув изучающим взглядом этот мир, произнес Кхус.       — Это ты про роды, начало новой жизни?       — Нет. Это я про смерть в прошлой.