obedience

Музыка разрывает уши громкостью, попсовостью и дребезжанием алкоголя в крови. Это почти невыносимо, но тише делать никому не хочется. Отрываться — так по полной. Второй раз Твику ведь не стукнет шестнадцать? Второй раз ведь Крейг Такер, в изящном красном костюме не подарит такую прекрасную белую розу имениннику и не пригласит на танец? Подарит и пригласит, конечно, но особенно хочется сейчас — и танцевать, и пить, и петь, и хохотать над какой-то несмешной дичью. Все этим и занимаются, даже такие примерные мальчики как, например, Кайл Брофловски, который поглощает одну оливку за другой и пытается перекричать музыку: — Да, чел! Ты бы просто охуел, если бы был там! Причём от него несло пивом каким-то отстойным, меня аж тошнить начало! Стэн качает головой: — Охуеть, чувак, серьёзно? Кайл смеётся и бодро жуёт ещё одну солёную оливку: —Да-а! Это было просто… Полный аут, короче! Я просто домой пошёл, и мать как раз позвонила! — И что он, что?.. — Стэн даже забывает закрыть рот от любопытства, не замечая, как его толкают плечами беспечно дрыгающиеся в танце. Кайл качает головой и вливает в себя прозрачный апельсиновый сок, торопясь, когда Твик открывает дверь ещё одному гостю. Открывает и делает шаг назад инстинктивно, хватает Крейга за руку. Никто кроме них не замечает массивную фигуру в мокрой от дождя красной куртке с большой облупленной битой в руке. Никто не замечает, как фигура чрезмерно спокойно кивает имениннику головой и хватает бокал шампанского с маленького столика у двери, выпивает залпом и аккуратно ставит обратно. Никто не замечает блуждающего хищного взгляда красных опухших глаз, которые словно сканируют комнату, пока не натыкаются на растрёпанную рыжую шевелюру. Твик молча поднимает голову и смотрит на Такера — тот рассеянно осматривает вошедшего и очевидно формулирует в пьяной голове какие-то мысли. Твик знает, что должен закричать, поднять панику. Твик чувствует, что произойдёт неотвратимое, если он не заставит себя сделать что-нибудь, чтобы сорвать эту пелену вызывающего спокойствия со всех присутствующих. Он просто боится испортить свою первую вечеринку, он просто… Картман вытирает рукавом рот и решительно движется в комнату, держа перед глазами эти чёртовы огненные кудри. За эти кудри Брофловски будет подвешен в аду, это определённо. Дело за малым — отправить его туда наконец. Кайл резко оборачивается, потому что его позвоночник реагирует болезненным холодом, и настороженно смотрит на знакомых, между ними, пытаясь найти источник тревоги. И находит его. Находит раньше, чем между ними остаётся три метра, и успевает оттолкнуть Стэна, чтобы броситься к раскрытому окну. Твою мать. Он вылезает так неистово быстро, обдирая колени об острый край подоконника, так отчаянно и решительно, как будто от его скорости зависит его жизнь. Впрочем, он догадывается, что так оно и есть. В доме продолжают гулять — шутка ли, больше тридцати человек на один небольшой коттедж, — но Кайл слышит обманчивые нотки в этой музыке и неравномерном смехе за спиной. Этого больше нет. Картонные цветные стены праздного упоения, отделяющие его от дождивой реальности с железистым запахом, рухнули, стоило лишь на секунду столкнуться взглядом с бешеным взглядом животного в человеческом облике. Животного, потерявшего ориентиры, упавшему на колени перед объективным и заранее известным «нет». Кайл видит впереди тёмный лес и серое небо без единого облака, он слышит, как собственные кеды хлюпают по лужам, но это пустяк. Нужно вперёд. Скорее! Он ни за что не должен почувствовать жарко-холодное дыхание на своём хребте. Всегда можно положиться на свои быстрые ноги, — тут неоспоримое преимущество — довериться лёгким, что не подведут, но нет веры в своё сознание. Вдруг затрещит по швам, смазанное алкоголем и расслабленное разговорами? Вдруг, под напором бесконечного страха треснет, надломится, раскрошится на милость победителя? Милости не будет. Лес впускает в себя мягко, подстелив еловые ветки и перегнившие листья болотным ковром, мёртвые сухие палки остро тычут в щёки и глаза, словно мешают специально, хотя Кайл не замечает и этого — только вперёд! В правом боку начинает колоть, а желудок неожиданно скручивает от тошноты, Кайл цепляется слабыми пальцами за мокрые грязные ветки и отталкивает их же локтями. Он знает, что футболка промокла уже, что на плече паутина, а вся спина в вонючей трухе, такой же липкой и мерзкой как страх, что схватил его всего в свои здоровые мертвецкие руки. Не просто держит, но душит, давит, ломает кости будто — Кайлу хочется кричать от безысходности и от собственной глупости — телефон остался в куртке, где-то на кухне у Твика. Потрясающе. Кайл останавливается на минуту — перевести дыхание, осторожно прильнув к широкому дереву, и прислушаться в надежде, прикусив губы. В лесу тихо. В лесу убийственно, звеняще тихо. Листья кажутся стеклянными от воды, и их с каждым мгновением все сложнее различать — темнеет. Кайл не боится темноты, но сейчас — более чем да. Это место ему не знакомо — может быть, он гулял здесь когда-то, или нет… лес похож сам на себя практически везде, чёрт побери, Кайл уверен только в том, что он очень, очень, о-очень далеко от дома. Он бежал около пятнадцати минут, не останавливаясь и не разбирая дороги. Чтобы выйти в город нужно развернуться и попытаться сориентироваться, но нельзя ведь, нельзя. Где-то сзади монстр, чудовище без остатков здравого рассудка, зверь с мокрыми красными глазами, и он растерзает в первую же секунду, никаких сомнений. Кайл возобновляет бег, сжимая кулаки и восстанавливая дыхание на ходу. Тошнота отступает, и появляется надежда на спасение. В конце концов Кайл просто любитель гиперболизировать, уж он-то знает, и его так просто напугать. Картман мог придти ради вечеринки или ради бухла, или, что вероятнее, ещё раз поговорить, повторить свои глупые, абсолютно не нужные признания и получить едкий пьяный смех. Ведь это возможно? Вполне. Единственное, что так дьявольски напугало Брофловски за одну-единственную секунду — это взгляд. Глубокий, окровавленный изнутри, забирающий в себя взгляд. Он не смотрел — он уничтожал, стирал как ластик кривую линию, как delete опечатку. Этого хватило, чтобы забыть своё имя, самого себя и предаться древнему подсознательму страху спасать свою жизнь любой ценой. Спасать самое ценное, что есть у биологического существа и что оно готово охранять до последней капли крови. Кайл жадно хватает ртом кристально чистый прохладный воздух и понимает, что больше не может. Больше не выдержит. Ноги не слушаются — больше получаса быстрого бега, есть ведь предел. Руки и шея дрожат от холода и головной боли, футболка не греет больше — тело не чувствует её, а пот мешается с дождём и грязью, и хочется вылезти из кожи вон от отвращения ко всему вокруг и самому себе. Что за мелочная трусость, что за гадливое желание спрятаться от врага, когда всю сознательную жизнь противостоял ему, когда был готов уколоть болезненно в любой миг и обезоружить словом? Кайл отвечает самому себе, прижимаясь к почти сухому дереву спиной, что время течёт, что Картман больше не тот, кого можно игнорировать. Картман готов ломать всё вокруг себя голыми руками, чтобы конструировать заново, по-своему, так, как это нужно. И он ни перед чем не остановится. Кайл сплёвывает горячую слюну и представляет, как Картману скручивают руки за спиной, а он рвётся, воет, кусает и бьёт ногами полицейских, пока дубинки и электрошокеры не лишают его сознания. Кайл сглатывает и сдерживает тошноту — картинка в голове чёрно-красная и с угрожающе-сипящим звуком. Лишь бы самому не двинуться, господи, впереди колледж и взрослая свободная жизнь. Нельзя разрушить её самому, позволив страху заполнить и заменить разум, нельзя превратиться в пугливого зверька после первого же опасного случая. Это просто взрослая жизнь, чувак, думает Кайл, тут полно пиздецов. От каждого в лес не набегаешься. Он нервно смеётся себе под нос и закатывает глаза: как нелепо… через окно сбежать… Как будто кто-то в доме Твика позволил бы Картману причинить ему боль. Смешно, ей-богу. Ветки сзади хрустят неожиданно и обречённо-громко, а в следующую секунду Кайл боковым зрением видит тёмную огромную фигуру справа и бросается вперёд — отчаянно, вслепую, распарывая щёку об старый острый сук и резко замирая. Перед глазами синеет море, а в затылке обнаруживаются старые часы с молоточком, из которого высыпаются колкие льдинки. Они с тихим шелестом засыпают его всего за несколько секунд, и он просто теряет сознание. — Ну же, Брофловски… Брофловски… Кайл… Сначала он слышит голос — жёсткий, холодный как ледяная пещера, а после ощущает неприятное покалывание в пальцах. Открыть глаза — сопоставимо с подвигом, воистину, но Кайл делает это и убеждается, что запястья туго стянуты ржавой проволокой и любое резкое движение причиняет боль. Он боится перерезать себе вены случайно и спешно осматривает ноги, так же связанные проволокой в щиколотках. Внезапно обнаруживает, что он абсолютно голый, и болезненно охает, сжимая ягодицы. Под спиной влажно, холодно и липко, и слабый запах крови вкупе с точечной бьющей болью в затылке говорит о том, что в голове крупная рана, повреждена не только кожа, и, вероятнее всего, кровь продолжает идти. Шевелить глазами больно, и адски хочется пить. Кайл умышленно не поднимает взгляд выше грязных кожаных сапог, потому что он видит покачивающуюся красную биту и ему совершенно не хочется смотреть в это мерзкое поросячье лицо. Долбаный, сука, ублюдок! Забыл же, чей отец адвокат, тупорылый кретин! Кайл сжимает челюсти и упрямо игнорирует посторонний голос, потому что ему абсолютно наплевать, о чём треплется жирный психопат. Картману надоедает наблюдать запёкшуюся кровь на рыжей макушке — по цвету в темноте и вовсе не отличить теперь, — и он с удовольствием бьёт жида ногой в грудь, по рёбрам, выбивая жалкий кашель, а после наступает сверху, давя мыском на круглый сосок. Кайл трясёт головой и тут же жалеет об этом — к вискам приливает раскалённая лава, а желудок грозится выскоблить из себя непереваренные оливки и шкурку от яблока. — Брофловски, ты меня слышишь вообще? Приходится приподнять голову, слеповато щурясь в темноте. У Картмана зрение определённо лучше, ему не приходится напрягаться, чтобы видеть светлые очертания лица внизу. Хочется видеть ещё и выражение этого лица, и Картман лезет в карман за айфоном дабы включить фонарик и прислонить телефон к ближайшему дереву. Так жалкое отродье видно намного лучше — видно бледную грязную кожу с налипшими тёмными листьями, видно испачканный кровью костлявый локоть, видно мерзкий тощий живот и сведённые ноги с тонкими светлыми волосками, и видно грудь с серым отпечатком подошвы его сапога. Прекрасное зрелище. Пикантности добавляет сам Брофловски, нервно кусая сухие губы и морщась рассеянно и зло. Просто шикарно. Картман думает, что очень зря не захватил свою камеру из дома — снимки получились бы невероятные, хоть завтра в журнал отправляй. Хотя лучше, конечно, хранить такое дома, в специальной папке на компьютере. Жид не заслуживает всеобщего признания. Он вообще ничего не заслуживает. Смерти только, разве что. Что же, осталось недолго, можно в полной мере насладиться долгожданной вседозволенностью и властью, неограниченной свободой действий и полным контролем над ситуацией и над ним, ублюдским жидом. Картман улыбается и снова подходит к телу, присаживается на корточки. Кайл шипит змеёй — еврейская падаль — и хмурится так, что брови смыкаются в одну гневную линию. — Ты такой красивый… Хочется потрогать, присвоить каждым прикосновением, и ведь ничто не мешает больше — чудо, а не вечер. Картман с упоением тянется грязной рукой к тонкой шее и немного сжимает её. Мышцы под его ладонью напрягаются, а кадык так вызывающе упирается в большой палец, что Картман не выдерживает — хватает вырывающегося еврея за кудри, оттягивает его голову назад и впивается ртом в подбородок, облизывает его жадно и слюняво и сразу спускается к шее, оставляя глубокие синие отметины. Кайлу больно и противно, и он не понимает, что превалирует. Он решает молчать, не издавать ни звука, выродок не заслуживает этого. Кайл мечтает блевануть прямо на эту здоровую тупую бошку, что дёргается от возбуждения под его подбородком. Ещё Кайлу холодно. Ему так холодно, что мурашки на коже уже не ощущаются вовсе, кажется, что они покрыты тонким слоем льда как и он весь — особенно пальцы рук и ног, нос и член. Кайл случайно натыкается взглядом на аккуратную стопку своей одежды на ближайшем пне и яростно скрипит зубами — фашистская мразь стала педантичной с годами. Тварь. Если всё должно быть на своём месте, то какого чёрта я в этом блядском лесу без одежды, думает Кайл, согревая голову хотя бы изнутри. Если это твой порядок, то ты просто ёбнутая мразь, думает Кайл и отвечает сам себе, что Картман и есть ёбаная мразь и всегда ею был. И все, кто когда-нибудь общался с ним, были в совершенно определённой зоне риска. А он, Кайл, тем более. Очень глупо и бессмысленно вспоминать обо всех «знаках внимания» со стороны жиртреста сейчас, когда он очевидно окончательно тронулся. Чёрт. Блядь. Тем не менее, лежать и не пытаться спасти свою шкуру — самое бесполезное, что только можно делать. — Не. Трогай. Меня. — Кайл хрипло кашляет, вкладывая всю ненависть в три коротких слова. Когда-то — давным-давно, едва ли даже в этой жизни — это сработало, что если… — Что? Ты это серьёзно, Кайл?.. — Картман с причмокиванием отрывается от истерзанной бордовой шеи и недоумённо смотрит в лицо. — Абсолютно, жиртрест. Ты знаешь, что мой отец тебя посадит? Кайл говорит это неожиданно торжественно, пафосно и гротескно, и ему резко становится стыдно. Как будто эта угроза ничего не значит. Как будто в ней нет никакой силы. Картман, по всей видимости, воспринял её именно как шутку, поскольку заходится отрывистым густым смехом и поднимается на ноги, чтобы с вызовом и задором двинуть ногой по красивому лицу, раскровить губы и нос одним ударом и с восхищением смотреть, как подбородок медленно заливается красным. Кайл зажмуривает глаза, и его ресницы дрожат от неосознаваемого страха. Он больше не думает, что ему страшно — ему только холодно и больно в голове во рту. Какой-то из зубов хрустит на языке и выплёвывается обломками вместе с пузырящейся слюной и кровью. Между ягодицами каким-то образом застревает колючая ветка и избавиться от неё не получается — еловые иглы начинают люто колоть ноги и поясницу. Сколько, интересно, градусов, думает Кайл, не больше пяти-семи, скорее всего. Обморожения он не получит, но вот простуду — как пить дать, или даже воспаление лёгких. Лишь бы Картман наигрался уже скорее. Когда-нибудь ему надоест, должно надоесть. Он ведь не собирается всерьёз… Нет, конечно. Ему дорога свобода и авторитет, и он ни за что не пожертвует этим ради минуты удовлетворения смертью своего врага, нет! Кайл испуганно смотрит в круглое довольное лицо, пытаясь найти подтверждение своим надеждам. Картман приподнимает брови, решая, что пора уже перейти к чему-то поинтересней: — Что такое, Брофловски? Ещё разок скажешь мне про отца-адвоката, м-м? Кайл судорожно выдыхает и откашливает кровь: — Нет, я… Что тебе нужно? Что ты хочешь от меня? Денег? Или что?! Извинений? Брофловски никогда ничего не понимает. Бесполезно ему объяснять. У него другое мышление, ущербное, вздыхает Картман. С другой стороны, что можно требовать от недочеловека?.. Правильно, ничего. Всё вечно приходится объяснять. — Ничего. Уже ничего, Кайл. Картман скорбно сводит брови и поджимает губы — он в самом деле устал. Слишком сложный день, хотя он и имеет все шансы закончиться как надо. — К-картман, о чём ты? Какого, а? Просто объясни. Давай… поговорим, — Кайл с трудом сдерживает всхлипы, но стук верхнего ряда зубов о нижний отлично слышим. Картман качает головой: — Я давал тебе шанс, Брофловски. Я приходил к тебе как раз за этим. М-м, ты помнишь, что ты сказал? Нет? Ну ладно, хорошо, я напомню! Картман бьёт его снова — по лицу, по рёбрам, но ногам, наступает на живот всем весом и продавливает почти до земли, переступает ниже — почти касаясь подошвой вялого члена. Кайл теряет сознание на минуту, но резкая боль внизу живота заставляет распахнуть глаза и дёрнуть головой, причиняя себе боль снова. Чёртов жиртрест сжимает член и яйца одной рукой, сдавливает сильнее и сильнее, и Кайл вовсю мотает головой от страха и боли, ему кажется, что Картман вырвет его половые органы полностью и швырнёт себе под ноги. Если бы Картман не давил одной рукой на ноги, если бы щиколотки не были перехвачены намертво проволокой, Кайл сумел бы врезать коленом в эту наглую гадкую рожу. Если бы. Разумеется, ублюдок лишает возможности причинить ему боль. Ему и так больно. Это радость с налётом горечи, как бы он ни пытался замазать её грязной еврейской кровью, как бы ни пытался отмахнуться от этого чувства собственной обречённости, своего фатального падения. Кайл чувствует, как Картман тянет его за член на себя, как напрягается тонкая кожа паха, и как психопат перекатывает его замёрзшие яички в ладони. Мягкая потная ладонь перемещается тут же на бедро с внутренней стороны, оглаживает холодную синеватую кожу, касаясь легко и впиваясь грубыми пальцами попеременно. Картман давится своими же противоречиями и тонет в чужой слабости, в чужом бессилии и вынужденной покорности. Картман грубо касается паха и ниже, раздвигает немного колени и не позволяет им двигаться без его ведома. Он знает, Кайлу страшно больше всего потому что он не принадлежит теперь самому себе. Теперь он, Картман (наконец-то) решает. Он случайно натыкается рукой на сухую шершавую ветку, которая, очевидно, только что царапала нежную кожу еврейской задницы, и проводит там рукой с трудом. Там, между тощими ягодицами, прохладно и приятно, только Кайл начинает верещать и действовать на нервы, и Картман наконец-то окончательно собирается с духом. Пора уже, чёрт возьми, сколько можно. Он отпускает ноги и медленно поднимается, забирает биту и берёт её удобно с третьей попытки. Нужно, чтобы она хорошо лежала в ладони. Кайл сглатывает и замирает с открытым ртом — ему больше не хочется издавать громких звуков. Ему кажется, он больше и не сможет, если захочет. Картман выглядит слишком жутко и слишком… спокойно. Так, как не должен выглядеть. — Картман… Картман, послушай… Картман… — Послушать? — Картман насмешливо хмыкает. — Послушать, как ты послушал меня? Когда я пришёл… когда я сказал, что люблю тебя больше жизни, больше, блять, всего, ты послушал?! Отвечай, сука жидовская! Отвечай!!! Первый удар приходится по животу — неточный, злой, отдающий горячей болью в поясницу. Кайл стонет и часто дышит ртом: — Нет! Нет, не послушал… Я… — Заткнись, Кайл. Ты больше не сделаешь мне больно… — у Картмана дрожат губы, и он это ненавидит, но сейчас нет времени на самоувещевания, — ты… больше никогда… — Да! Да, Эрик, больше никогда! Я понял! Я… — Кайл широко доверчиво улыбается и кивает, когда второй сокрушительный удар по виску и брови лишает его всех мыслей разом и не позволяет продолжить говорить. Никогда больше. Окровавленная голова откидывается назад, и руки начинают подёргиваться. Картман смотрит на заплетающиеся тонкие пальцы — красивые до безумия — и на подрагивающие коленные чашечки, и тёплая тихая радость медленно заполняет его снизу вверх, начиная от ступней почти что. Кайл умирает, или уже умер. То, что он не придёт в себя никогда больше — это очевидно. В воздухе почему-то начинает пахнуть гарью, и это наводит на мысль, что тело, наверное, придется сжечь в конце концов. Это будет символично, путешествие в прошлый век, так сказать. С другой стороны, думает Картман, если не сжигать, то будет ещё около недели, чтобы приходить и наслаждаться им, пока разложение не пойдёт более активно. Нужно решить этот вопрос обязательно, он очень важен, но не сейчас. Сейчас первостепенно то, что оно — только-что-живое, тёплое, пахнет сыростью, потом и вереском, такое мягкое и податливое, и можно льнуть к рукам, урчать утробно, потираться всеми частями тела и — развратно — пахом, сладко перебирать слипшиеся кудри и целовать с упоением. Кайл молчит и больше никогда не посмеет рассмеяться в лицо, больше никогда не назовёт жирным или глупым, не проигнорирует и не оттолкнёт. Никогда больше. Картману падает дождь холодными каплями на затылок, но он сосредоточенно переворачивает Кайла на живот. Он неожиданно тяжёлый, раздевать было проще, тогда Картман торопился и не замечал этого. Вся спина в крови и грязи; Картман бережно, но неаккуратно отдирает листву пальцами и скрипит сапогами на сгибах. Ему тихо и хорошо. «Лучше чем одному мне только с тобой». Картман улыбается: хорошо, что не успел сказать этого, а жид не успел опошлить своим мерзким обесценивающим смехом. Почему у ублюдка был такой красивый смех, почему иногда его лицо было красивей всего на свете? К чёрту это. Хватит. Картман бьёт самого себя по руке, что бережно гладит Брофловски по острым лопаткам, и полностью осматривает голое тело. Кожа выглядит неестественно светлой в темноте, но безумно притягивающей. Картман снова гладит его везде — абсолютно везде — и упивается всевластием. — Я — твой хозяин, Кайл. Понимаешь? Он просовывает пальцы между ягодицами снова и теперь не встречает сопротивления. Хочется узнать, каков еврей там, но чёртова проволока на ногах мешает. Теперь уже в ней нет нужды, и Картман умело срезает её маленьким перочинным ножом. Левая щиколотка отчего-то кровоточит, и Эрик опускается на колени, кладёт щёку на землю, чтобы слизать ядовитую иудейскую кровь, которая неожиданно тёплая и вкусная. Картман проходится языком по лодыжке, целует колено и с надменной улыбкой вытаскивает кожаный ремень из своих штанов. — Кайл, взгляни-ка, что у меня есть… Не хочешь? Ах да-а, ты же мёртв! — Картман картинно морщится и покачивает сочувственно головой. — Какая жалость, да? Какая неудача, я бы сказал. А знаешь, что бы я ещё сказал? Ня-ня-ня-ня-ня-ня! В глухой тишине леса детская нелепая дразнилка звучит дико и кощунственно, тело Кайла неественно покоится на боку с запрокинутой головой. Левый глаз остался открытым, и он блестит белком куда-то вверх, мимо смеющегося Картмана. Уж после смерти Кайл точно не хочет видеть его. — Не смешно тебе, да? Не смешно… Ну, ладно, я прощаю тебя, еврей, ведь я милостивый хозяин, — он замахивается и хлёстко бьёт ремнём по бедру. Звук удара заполняет собой всю тесную темноту поляны, и сразу становится жарко. Картман скидывает куртку и остаётся в одной майке. — А знаешь… Я ещё и очень недовольный хозяин, Кайл. Ты взбунтовался, понимаешь ли… — череда ударов обрушивается на плоскую бледную задницу. Картман заходится и забывается на доли минуты, ему слишком нравится делать это — он слишком долго представлял себе нечто подобное в голове и всегда натыкался на препятствия на пути к реализации. Но препятствий больше нет, есть только Кайл — обожаемый, желанный — и ничего кроме. Картман не думает, ищут ли их и как скоро найдут, как не думает и о том, что будет с ним, если найдут. К чёрту же это всё. Разве можно уделять время чему-то ещё, когда любимый так близко, когда он готов на всё наконец-то, согласен отдавать всего себя и уже отдаёт. И всё по-настоящему. Никакого там сербско-еврейского блефа. Просто невероятно. Картман приходит в себя, когда на ягодицах не остаётся живого места — они красные и как будто припухшие, их хочется гладить и мять ещё сильнее, а главное — Кайл подчиняется. Он покорно принял наказание. Но, разумеется, это далеко не всё. Картман любовно сжимает половинки в руках и разводит в стороны, переводя дыхание, немного отодвигается и наклоняет голову, заглядывая чуть снизу и сбоку — так, чтобы фонарик айфона доставал светом до нужного места и чтобы не загораживать его головой. Анус у Брофловски тёмный и сжатый как маленький чернослив, и Картман осторожно касается пальцем, надавливает, пытаясь изучить одним прикосновением, и приходит в неподдельный восторг: — Боже, Кайл… Твоё тело всё ещё не признаёт меня хозяином… Он водит пальцем вокруг, дразня и щекоча, пытаясь расслабить колечко мышц, но вдруг вспоминает, что… — Да, точно. Об этом я как-то не подумал, но это довольно интересно: сможет ли твоя задница стать достаточно большой для меня, или мне придётся заставить её уважать мой авторитет?.. Картману неожиданно становится смешно, и он не отказывает себе в удовольствии посмеяться. А потом несколько раз ударить Кайла ладонью по животу и члену, ущипнуть за бедро и оттянуть яички с силой, наслаждаясь полным отсутствием его реакции. — Потрясающе. Оно признаёт, Кайл. Признаёт меня хозяином. Или не совсем?.. Рука настойчиво возвращается к заветной дырочке и указательный палец пытается проникнуть внутрь. — Твою мать, Брофловски, твоя цель — создавать мне трудности, да? Вот не можешь без этого! От злости Картман вскакивает и наступает ногой на его копчик, встаёт всем весом и подпрыгивает грузно и жалко. Кайл должен кое-что понять. Пора уже. Кожа трещит под его ногами, но тонкие кости выдерживают. — Просто уважай мою власть! Что тут сложного?! Картман тяжело вздыхает и поправляет свои волосы. Была же идеальная прическа, но еврей испортил и это! Шикарно! — Хм, возможно, я… ну, я несколько перегибаю, да… — Картман тут же сконфуженно сопит и слезает с грязной спины, садится снова на корточки и стряхивает паль, разминает кожу на пояснице. Ему стыдно. Чертовски стыдно. — Прости меня. Да, я знаю! Я знаю, что редко это говорю! Кайл, ты должен понять, что это всё ради твоего воспитания, чтобы сделать тебя человеком… равным мне… чтобы мы с тобой… Он заговаривается, отвлекаясь на свои действия: громко обсасывает два пальца, капая слюной прямо на стремительно бледнеющую ягодицу, и стремительно вводит палец в тесный мягкий проход. Стенки словно ватные, нежные, но всё равно обхватывают палец со всех сторон и даже словно бы сжимают. По крайней мере, Картман фантазирует себе это. Он осторожно шевелит пальцем, чтобы ненароком не травмировать своего ненаглядного раба внутри, своего хрупкого рыжего мальчика, и завороженно дышит, прислушиваясь к тишине. — Кайл… — Картман сбивается на торжественный шёпот, — ты чувствуешь?.. Это нечто… не знаю, невероятное… Как будто я заполняю тебя, да? Затыкаю твои бреши… Ты ведь такой ранимый… Думаешь, я этого не знаю? Думаешь, ты спрятался от меня как и от всех под этой своей маской? Не-ет, Кайл… Я вижу тебя насквозь, я вижу, как тебе бывает больно, Кайл. Я готов спасать тебя… понимаешь? Только тебя… Картман стонет и чувствует, как живот наливается тягучим жаром. Скоро, совсем скоро это станет невыносимо. Картману хорошо почти за гранью осознания, только вот… Кайл молчит. Конечно же, Кайл молчит. Молчит, как будто ему наплевать. Как будто он снова игнорирует. — Я знаю, ты мёртв, Кайл. Думаешь, так я ненавижу тебя меньше? Как бы не так! Не-а. Ты еврейская мразь и даже сейчас притворяешься жертвой, когда тебе, блять, очень приятно! Думаешь, я не знаю?! Я всё знаю, Кайл! Что, не нравится хозяйский палец? Славно! Он отдёргивает руку и нюхает её с отвращением: — Грязный жид. Воистину. Другого ждать и не приходится. Вечно всё изгадишь, не так, так эдак! Бьёт ещё раз рукой, хлещет по ногам и спине, больше всего достаётся заднице, которую Картман наказывает с оттяжкой, снова схватив ремень. Рука устаёт быстро, на десятом ударе. Картман переводит дух и находит наощупь толстую палку под своими ногами. Он осматривает её придирчиво и недовольно, но в конце концов благосклонно кивает: — Твоей заднице в самый раз, ничтожество! В следующий раз ты начнёшь думать своей жалкой патлатой бошкой! Он снова разводит ягодицы и приставляет широкий край к входу. Палка ожидаемо упирается в маленькое кольцо мышц и не проходит дальше. Не помогают ни хлопки, ни уговоры. Картман теряет терпение и, перехватив Кайла под бедро, вгоняет ветку одним сильным толчком. В голове переключается маленький рычажок, и Кайла больше не жалко, нет. Он ведь раб, кто в здравом уме станет обращать внимание на состояние раба?.. Картман с удовольствием следит, как палка становится красной, когда он вытягивает её на себя немного, чтобы снова вогнать внутрь — до конца, прокрутить там с приятными хлюпаньями и ощутить крепкий запах затхлости, крови и дерьма. Теперь тошнить начинает уже его, но это всё же Кайл, и перед ним нельзя никогда проявлять слабость. Иначе — засмеёт, затравит. Не вслух, так взглядом. Картман решает забрать глаза с собой — он не сможет без них, не сможет не иметь Кайла рядом всегда, когда он распадётся на пахнущие мёдом тлеющие косточки. Разорванный анус вызывающе расслаблен, и кровь спокойно впитывается в землю. Картман облизывается и спускает с себя штаны. Наконец-то. Руки трясутся неимоверно, и металлическая пуговица не поддаётся с первого раза, но Картман всё же лишает себя трусов, и торопливо обхватывает окровавленной ладонью свой торчащий ноющий член. Да, чёрт побери, на Брофловски всегда стоял, стоит и будет стоять. Картман уверен: даже если ему бешеный пёс оттяпал бы член, на Брофловски он всё равно бы стоял. Картман трогает себя, оглаживая плоские розоватые половинки, и вот он Кайл — лежит перед ним в самом деле. Сложно осознать всё ещё, хотя и хочется, чтобы уж в полной мере ощутить единение и забиться вместе с ним в экстазе. Чтобы откусить его язык в порыве или сломать рёбра. Ведь Кайл — это и есть страсть, это и есть пламя, это и есть мятяжное горячее сердце, думает Картман. Член истекает смазкой и наливается кровью всё сильнее — его нужно поощрить, он ведь терпеливо ждал, пока хозяин подготовит своего мальчика. — Кайл, м-м, если будет больно, скажи, ладно? Я обещаю быть осторожным, — Картман давится от смеха от своей маленький незаметной лжи. Конечно, он не будет осторожен. Конечно, он вытрахает из Кайла все стоны наслаждения. Он меняет позу, ложась сверху полностью и целуя холодную шею, покрытую вкусной красной плёнкой, он слизывает её и смакует во рту, водя членом между мягких ягодиц и слегка надавливая на расхлябаный анус. — Ты готов? А знаешь, мне плевать, да, — Картман с хрипом врывается внутрь и замирает, ощущая дискомфорт и ребристую влажность, — ну, твою же мать, жидёнок… Перестань. Портить. Мне. Жизнь! Картман стисивает зубы и хватает Кайла под горло, прижимается губами к синюшному уху и начинает упрямо вбиваться в полуостывший труп. Тело крайне покорно и полностью подчинено смерти. Или Картману. На холодную пятку спускается паук и семенит всеми своими ногами по ступне, щекоча жёсткие кожные складки. В другое время Кайл бы почувствовал неприятное прикосновение и отдёрнул бы ногу. В другое время Картман не насиловал бы его с припадочными стонами в порванную задницу, не теребил бы израненные стенки и прямую кишку. В другое время всё было бы иначе. Картман кончает быстро, спустя пару минут методичных, но рваных толчков в пассивное узкое тело. Он глухо рычит и кусает Брофловски за ухо, рьяно гладит холодные худые бока и продолжает дёргать тазом по инерции, пока не выплёскивает последнее семя в холодное отверстие и не выскальзывает из него сразу же. — М-м, Ка-а-айл… Это было… Неплохо… Очень неплохо, Кайл, но… видишь ли, — дышать тяжело, но Картман слишком упрямый, — видишь ли, ты не только не… помогал мне… но ты ещё и не соизволил кончить вместе со мной или хотя бы после меня. Это насколько же… нужно… быть… отвратительным эгоистичным жидом! Кайл самодовольно молчит, и на его открытом глазу уже еловая иголка и пыль. Разбитый нос с засохшей кровью стал ещё больше и выглядит в темноте угрожающе, но Картману не обязательно смотреть на его лицо, чтобы знать, что оно прекрасно. Картман с удовольствием сообщил бы о своих чувствах, но Кайл провинился и должен получить наказание посерьёзнее. — Вот не надо было меня злить, понимаешь, Кайл? Это ты очень зря, да, — Картман зажимает рот рукой и сглатывает тошноту, а потом достаёт из кармана свой нож. Открывает его и осматривает лезвие, убеждаясь, что ещё достаточно острое. Вроде, сойдёт. — Не волнуйся, Жидовски, он будет стерильным для тебя… Потому что ты мне дорог, Кайл. Жаль, что тебе этого не понять, эх. Картман медленно проводит мокрым языком по обеим сторонам лезвия и полностью погружает его в рот, щекочет себе щёки изнутри и чуть колет корень языка — не до крови, но до приятного пограничного риска, а потом извлекает и вытирает о Кайловы волосы. — Так-то лучше. Картман снова вынужден перевернуть тело на спину и поморщиться — глаз выглядит отвратительно, хорошо, что фонарик почти не освещает его лицо, иначе было бы жутковато. Особенно этот открытый окровавленный рот, бездной зовущий припасть к холодным губам и зацеловать, согреть их. Что же, всему своё время. Эрик аккуратно выбирает место — чуть правее и ниже пупка — и оттягивает кожу левой рукой, осматривает придирчиво и собирается с мыслями. Нарушать целостность покрова не слишком хочется — пока что Кайл выглядит почти правильным, нормальным. Кто знает, как ему будет с дырой в животе? — Нет-нет, Кайл, ты слишком плохой мальчик и непослушный раб, так что мне придётся… видишь? Я вынужден сделать это. Таково наказание, что тут поделать. Любовно воркуя и придерживая и так натянутую кожу, Картман решительно приставляет острие к белому животу и с силой надавливает. Нож входит легко — как в масло — и Картман даже успевает прорезать крупную полосу прежде чем кровь начинает активно выступать. Он вынимает нож и откидывает его, чтобы не мешал, не отвлекал. Это интересное наказание, интересное для них обоих. — Кайл, я не знаю, каково это… Но сейчас буду знать, ня-ня-ня! — Эрик улыбается и снова дрочит себе ладонью. Член расслаблен, но не полностью, усилий особо прикладывать не приходится. Открытая рана, истекающая кровью и уже полностью залившая низ живота, сморщенный член и яички, возбуждает сильнее чем палец, трущий головку, и меньше чем через минуту Картман снова готов свергать горы и самомнение Кайла. Картман нависает над ним, трётся пахом о его красный член, раздвигает края раны, всматриваясь в тёмную красную плоть, которая наверняка намного теплее чем задница. Так и есть, восхищённо думает Картман, погружая свой половой орган в кровоточащий надрез и стягивая кожу насильственно рукой. — О да… Кайл, ты — чудо… я говорил? Неважно… Картман трахает тело Брофловски в живот и смотрит в чёрный угрожающий рот. Члену тепло и приятно, намного комфортнее чем раньше. Хочется глубже, но глубже уже никак — поза крайне неудобная, и колени ободраны в кровь о мелкие камешки в земле. И так хорошо. Просто шикарно. Картман жадно всматривается в умиротворённое лицо и понимает, что Кайл счастлив. Кайлу слишком хорошо, чтобы он как-то проявлял это. К тому же, он мёртв, это тоже нельзя сбрасывать со счетов. Он мёртв и принадлежит ему, Эрику Теодору Картману, безраздельно. А разве могло быть иначе?.. Картман нежно гладит мерзкого еврея по щеке и содрогается всем телом от вязкости и трения о тёплое мясо под кожей. Под его кожей. — Кайл… — Картман блаженно улыбается и целует его в холодную торчащую скулу, — спасибо, что любишь меня… Всегда любил, я же знаю… Мне бы домой, Кайл, ненадолго. Я клянусь, что скоро приду. И я… попробую тебя по-новому… по-другому… тебе тоже понравится, мой маленький монстр. Картман закрывает глаза, блаженно выдыхая и оставляя себя в нём, внутри. Дождь давно прекратился, и тишина больше не давит на подсознание. Картман думает, что начнёт пробовать Кайла с щеки. Или, возможно, с шеи. Надо подумать. Главное, что Кайл согласен.