Привязанность

Привязываться к кому-то — глупо. Правда глупо, причем в любом виде. Саймон так думал, потому что, а если с тем, кто ему нравится, что-то случится? Или с ним самим? Да так и будет. Какой смысл в любви, если по итогу оба умрут? Зачем страдать? Он этого не знал, считал, что поступал правильно, ограждая себя от подобных чувств, а по итогу не заметил, как втрескался в Джона. Не быстро, болезненно, но влюбился, из-за чего долго потом себя корил, но в итоге смирился. Пускай это и глупо. Они ведь оба военные. Почти каждый Божий день откуда-то появляются террористы, каждый новый из которых оказывается в несколько раз безумнее своего предшественника; на поверхность постоянно всплывают неприятные факты и засекреченные документы, способные развязать множество войн по всему миру — со всем этим нужно бороться, что очень, очень опасно. Риск словить пулю или еще как-то травмироваться очень высок, особенно если вступить в бой один на один с очередным умалишенным, который, к примеру, навел ракеты прямо на Вашингтон и запустил их. Саймон знал это. Уже более десятка лет знал — был в курсе всю службу, потому то, как у него заходилось сердце, стоило Джону только улыбнуться — неправильно. Саймон упорно молчал о своих чувствах. Ставки слишком высоки, да и они —сослуживцы. Если бы он признался, то то и дело бы стал больше обращать внимание на Джона и пытался быть с ним ближе, чем с остальными, выделял бы его, чего нельзя допустить. Саймон работал в команде из нескольких человек, а не в паре с собственной влюбленностью, так что изо всех сил старался сдерживаться и подавлять приятный внутренний трепет. Но это было тяжело. Как бы он ни отстранялся, его к Джону тянуло как магнитом, и с каждым разом ему все труднее становилось оторвать взгляд от его широкой белозубой улыбки. Джон хороший. Харизматичный, собранный, готов в любую минуту прийти на помощь. О, Боже, почему именно он? Так тяжело будет прощаться с ним. Вдруг он умрет первым? Что, если его возьмут в плен и там убьют? Если на него устроят покушение? Если застрелят? Прямо у Саймона на глазах. Чтобы получилось так, что он мог что-то сделать, чтобы его спасти, но не среагировал вовремя, а потом всю оставшуюся жизнь мучился, не спал ночами и задыхался от противного чувства вины. Вот поэтому лучше молчать. Пока их отношения стояли на отметке «друзья», Саймон считал, что ему в плохом случае будет легче пережить потерю. Вроде как. По его мнению, молчать — лучший выход из ситуации, в которую втянуло его глупое чувство под названием любовь. Он вяло моргнул, глядя на хмурое небо, полностью затянутое облаками. Он сам был таким же бледным, лежал в белой экипировке на рассыпчатом снегу и пялился в одну точку, пока на него падали мелкие пушистые хлопья. Ему было очень больно, но слабость во всем теле заглушала все крайне неприятные ощущение — он потерял много крови и едва оставался в сознании, лежа на спине. Весь его живот, включая куртку и жилет, был липким и блестящим в лучах зимнего солнца, что иногда показывалось через крохотные щели в облаках; новые рубиновые капли струйками тянулись от его тела и стекали вниз, пропитывая экипировку и землю, с которой он не смог бы встать даже при самом большом желании — ноги перебило. Саймон напоролся на мину, прежде чем в него выстрелили несколько раз. И вот он здесь. Пока в нескольких десятках метров от него шла ожесточенная перестрелка, он смотрел вверх и с каждым спазмом в нижней части тела понимал, что становится все ближе и ближе к собственной смерти. Его похоронят как хорошего солдата, выделят место на кладбище, выберут одинаковое со всеми надгробие и будут иногда приходить. Джон погрустит на построении, в последний раз отдаст честь и будет жить дальше. Потому что они с Саймоном друзья, и ему нет нужды сильно загоняться. Он во время многих боев думал, что умрет. На нем не так уж и много шрамов, но он пару раз бывал в ситуациях, когда думал, что до его последнего вздоха осталось совсем немного. Сейчас Саймон в этом не сомневался: понял, что ему уже ничего не поможет, когда увидел вместо собственных ног ниже колен кровавое месиво, перемешавшееся с экипировкой, мясом, костями и снегом. Это конец. И он был бы совсем ужасным, если бы Саймон не сдерживался, если бы позволил себе привязаться к Джону в полной мере, если бы признался ему, несмотря на кучу тараканов в своей голове, частые кошмары по ночам и прочие минусы его как личности. Если бы они встречались, все было бы хуже некуда. Но они не вместе, и Саймон почти ощущал спокойствие. Он выполнил задание, которое дал сам себе. Да, он заглядывался, улыбался, как дурак, чего не видно через маску, и порой слишком долго обнимал. Но он ни разу не сказал заветные три слова. Молодец. Пальба на фоне смешалась с шумом крови в ушах: она текла по венам и артериям, циркулировала по органам и сосудам, еще не зная, что вскоре окажется на снегу. Веки тяжелели, сердце, которое немногим ранее билось так быстро, что будто грозилось сломать ребра, устало работать. Перед глазами поплыло, потемнело, и последнее, что видел Саймон перед тем, как моргнуть в последний раз и закрыть их — очертания лица Джона.

***

Пробуждение было похоже на сильную галлюцинацию. Тошнота и ужасное головокружение вкупе с туманом, заполонившим мысли, смешались с острой болью во всем теле, особенно там, внизу, где ноги. Или то, что осталось от них. Противный писк медицинских приборов резал слух, болело горло — ему в рот все же засунули какие-то трубки, — и Саймону потребовалось какое-то время, чтобы понять, что он выжил. Он все-таки не умер на той заснеженной равнине близ альпийских гор, его спасли. Чудом. Встать Саймон не пытался — все мышцы после наркоза будто отнялись, и все, что он мог делать, это смотреть расфокусированным взглядом в потолок или другие части небольшой палаты, пропахшей лекарствами. За крохотной полоской пластикового окна, не прикрытой плотными шторами, виднелась темнота — на улице ночь, судя по всему, а из-под двери, ведущей в коридор, потихоньку пробивался мягкий желтый свет. Он немного повернул голову вправо. Широко раскрыл глаза. По спине вниз прокатился табун мурашек — Саймон увидел Джона около койки. Тот спал, уложив голову и руки на его кровать. Тихо посапывал, хмуря широкие брови, и почти не двигался, несмотря на неудобную позу. Саймон бы протянул ладонь, коснулся плеча или растрепанных волос — сделал бы хоть что-то, но ни единый мускул не поддавался. Анестезия не отпускала его и заставляла только смотреть, почти не моргая. Джон. Джонни… он здесь. Судя по мешкам под глазами, не спал ночами и смог задремать только сейчас; здоровый, пусть и с огромной ссадиной на лбу и расцарапанными кистями рук. Живой. Родной. Может, привязываться к кому-то — не так уж и глупо? У Саймона будет время подумать об этом и сказать то, что он раньше не решался озвучить.