Счастливчик

      Когда на тебя неодобрительно смотрит капитан твоей роты, это полбеды.       Когда капитанов двое, а с ними — взъерошенный сержант Целес, и — Великий Трон! — сам предводитель Тринадцатого Легиона, а ты как раз вылез из челнока, разбитый и окровавленный, и одетый совершенно не по форме, и топаешь к выходу…       Технодесантник Квилин Тамерк вытягивается по стойке «смирно».       У предводителя Легиона Амоса Вертулана под глазами черные круги. Для Астартес это так удивительно, что Тамерк забывает о своей незавидной участи. В конце концов, быть не может, чтобы верхушка Легиона собралась ради одного не слишком дисциплинированного боевого брата.       Вертулан хмурится, рассматривая Тамерка, взгляд задерживается на неуставной куртке когда-то белого цвета, а сейчас испещренной ржавыми разводами.       — Что это? — спрашивает он брезгливо. Тамерк набирает воздуха (и набирается мужества) для ответа, но Вертулан не намерен выслушивать его жалкие оправдания. Он поворачивается к Целесу.       — Он нужен мне через пятнадцать минут.       Затем Вертулан уходит, а вместе с ним уходят и капитаны. Квилин Тамерк смотрит в лицо своему сержанту и видит отчетливое «Ну, парень, на этот раз ты крепко влип».       И Тамерк согласен с сержантом на все сто. Хотя и не понимает, что произошло.       Сержант Ман Целес считает, что у всех технодесантников в голове чересчур много лишних шестеренок (конечно же, это не соответствует действительности) и что Тамерк среди них — самый бедовый. Потому-то он так легко нашел общий язык с Двенадцатыми. Да что там, он, пожалуй, единственный посторонний легионер, которого Двенадцатые сейчас привечают. Трудно понять, зачем капитан Каллис этому потворствует, но Целес и не пытается. Политика — не его ума дело.       Что здесь замешана чертова политика, Целес не сомневается. Это его беспокоит. Двенадцатые замкнулись в миг величайшего торжества, оборвали контакты с братьями. На мгновение Целес задумывается, как изменится его родной Тринадцатый, когда они тоже найдут своего примарха.       Тамерк торопливо переодевается. На его теле — свежие шрамы, им нет и трех часов.        «Во имя Терры, Квил, — хочет сказать Целес. — Неужели нельзя просто починить то, что тебе велели?»       — Я пойду под трибунал за тренировочный поединок с Гончими? — спрашивает Тамерк.       От волнения Тамерк употребляет старое название братского Легиона. Двенадцатые сменили имя, а также название флагмана в честь своего генетического прародителя. Тамерк завидует им. Он охотно вызывается добровольцем, если братьям вдруг нужна помощь по его части, и втайне надеется увидеть живого примарха.       — Не думаю, — спокойно отвечает Целес. — Но выговор за неподобающее поведение ты получишь, это как пить дать.       — Для выговора и тебя было бы достаточно, — говорит Тамерк. Сержант мрачнеет.       — Я не понимаю, что происходит, Квил.       C этим напутствием Тамерк бредет к капитанским покоям, которые временно занимает командующий.       Формальное приветствие застревает у Тамерка в глотке. Первое, что он видит, вернее, слышит: младший капитан в парадной броне, его речь отрывиста, он взбешен. Он выплевывает: «…кожу с людей сдирал!». Его зовут Авл Понс, и, по слухам, он — из почетной стражи, той ее части, что была составлена из легионеров Тринадцатого. Слово «Нострамо» ничего не говорит Тамерку.       На лице Понса страдание. Сдержанный капитан Каллис, который в разгар боя выражается, словно на светском приеме, без запинки произносит: «Кровожадный подонок, чтоб его!» Командующий хлопает ладонью по столу: «Авл, Гай, довольно!», — и тут за Тамерком с пронзительным свистом закрывается дверь. Офицеры умолкают. Тамерк в растерянности глядит на своих командиров, а те (возможно, с не меньшей растерянностью) — на него.       Капитан Каллис первым берет себя в руки:       — А, брат Квилин, — и жестом подзывает ближе. Тамерк салютует. Происходящее заставляет его чувствовать себя не в своем уме.       — Кто выиграл в круге? — спрашивает Каллис, имея в виду ристалище Гончих. Тамерк ищет на лице капитана признаки неодобрения, но их нет.       — Легионер Каргос, сэр, — отвечает он.       — А ты? — спрашивает Авл Понс. Капитан выравнивает дыхание, успокаиваясь.       Тамерк сообщает, что проиграл.       Офицеры жаждут подробностей, и Тамерк, сначала сбивчиво, а потом всё более охотно, рассказывает. Он отмечает: Каргос стал быстрее, чем раньше. Скромность заставляет его добавить, что ему необходимо усерднее тренироваться, если он хочет хотя бы не отстать. Каллис держит паузу, прежде чем задать следующий вопрос:       — Каргос не показался тебе странным? А другие?..       Тамерк старательно вспоминает. Да вроде, нет.       Каллис перебирает имена — всё старшие офицеры Двенадцатого. Тамерк качает головой. Он маленький человек, ничего удивительного, что ему не доводилось встречаться с этими прославленными воинами.       — А что капитан Кхарн? — спрашивает Вертулан.       — Я давно не видел его, сэр. Говорят, он до сих пор в апотекарионе.       Офицеры переглядываются. Интерес на их лицах сменяется отчетливой тревогой.       — Нет, вы это слышали? — восклицает Понс. — До сих пор в апотекарионе! Что нужно сделать с легионером, чтобы он столько провалялся на койке?       Тамерку случалось валяться и дольше, но после битвы. А ведь Двенадцатый Легион последнее время не вел кампаний.       Вертулан бросает на Понса тяжелый взгляд. Каллис, торопливо поблагодарив Тамерка, велит ему возвращаться в казармы. Про взыскание никто не вспоминает, и Тамерк поспешно удаляется. За его спиной срывающийся от напряжения голос Понса произносит:       — Я думал, Волк — худшее, что могло случиться, но это… Кажется, везение Легионов закончилось. Наступило время чудовищ.

***

      У обоих уже было по четыре схватки на круг. Каргос ведет себя странно. Каргос не отпускает, как раньше, шуточки про кузена из Счастливого Легиона (Гончие всегда были неподобающе суеверны, но с недавних пор эта некрасивая черта вышла за рамки всяческих приличий). Каргос потирает затылок, щерится, по его лицу градом течет пот. Тамерк подумывает, не прекратить ли бой: уж слишком противник плохо выглядит. Но Каргос, взревев, двумя ударами пробивает его защиту и пускает кровь из предплечья. Братья Каргоса восторженно кричат: первая кровь пролита, Каргос выиграл. Крики восторга сменяются воплями ужаса и возмущения, когда Каргос неожиданно полосует Тамерка снизу вверх и добивает ударом рукояти в голову.       Тамерк падает, а над ним в красном мареве суетятся Гончие. Легионеры оттаскивают Каргоса, кто-то зовет апотекария, а Каргос орет, что он и есть тот самый проклятый апотекарий, и пусть безмозглые черви его пропустят. В конце концов все они оказываются в белом, пропахшем кровью и антисептиком зале, и Тамерку, уложенному на стальной стол, зашивают живот. Шьет Каргос.       — Ты меч вчера в руки взял, урод? — приговаривает он. — Чтоб тебя раздуло. Чтоб тебе мозги выело… чтоб…       — Прости, Каргос, — говорит Тамерк. У Каргоса дергается глаз.       — Заткнись.       — Заткнитесь оба, — говорит еще один обитатель апотекариона. У него слабый голос, но он привык командовать. Впрочем, Каргоса так просто не уймешь, и вмешавшийся узнает о себе много интересного. Тамерк в смятении. Скажи он капитану Каллису половину того, что с легкостью слетает с губ Каргоса… Тамерк не может даже представить, что подобное когда-либо произойдет.       — Не заставляй меня вставать с моей уютной койки, — говорит капитан Кхарн. Каргос смеется, потому что Кхарн добавляет:       — Лучше помоги мне встать.       Кхарн выглядит так, словно его долго жевали. Тамерк неловко сползает со стола и салютует. Каргос шипит, опасаясь за свой драгоценный шов.       — А, Счастливчик, — говорит Кхарн. — Что, еще не нашли примарха?       — Нет, сэр, — отвечает Тамерк. Кхарн забывает про него, приказывает Каргосу, чтобы несли парадную форму и свечи.       — Надо кое-что закончить, — говорит Кхарн.       Что закончить? Тамерка никто не зовет, но никто и не препятствует ему идти за Каргосом, Кхарном и остальными Гончими, нет, Пожирателями Миров, на смотровую площадку. За армированным стеклом — не Нуцерия, а головокружительная бездна звезд. Тамерк видит отражения Двенадцатых и свое собственное, и ему начинает казаться, что они шагают в космической пустоте.       Кхарн с трудом опускается на колени, в руках у него простая зажигалка. Незнакомый офицер называет имя — многие имена известны и Тамерку тоже. Это цвет Легиона, верные и храбрые солдаты.       — Погиб с честью, — бормочут Двенадцатые, и Кхарн зажигает свечу, потом еще одну, и еще.       Вдруг на Гончих обрушивается тишина, и горячий ветер задувает несколько огоньков. Тамерк смотрит туда же, куда и все, и замирает. Чудовище со стальными зубами пялится на него из темноты, от громадной фигуры исходит хищное дыхание.       — Мой лорд, — говорит Кхарн, по-прежнему стоящий на коленях. Зажигалка в его пальцах испускает искру.       — Я тебе не лорд! — рычит чудовище. Кхарн не шевелится, когда Ангрон в один прыжок оказывается рядом, отбирает зажигалку. В громадных лапах примарха крошечный механизм отказывается работать, и рассерженный гигант бьет кулаком о стекло. Стекло выдерживает. Тамерку хорошо виден затылок примарха с торчащими наружу железными штырями.       Кто-то приносит открытую жаровню и длинный деревянный стержень. Удобно держать даже руке, что привыкла только к топору. Приемлемое решение, считает Тамерк.       Никто не звал его сюда, никто не видит, как он уходит.       Квилин Тамерк, как и его братья, надеется, что когда-нибудь Тринадцатый тоже встретит примарха — генетического отца и повелителя. Тогда Легион преобразится. Тамерк вспоминает Ангрона, душный звериный запах, отрешенное лицо капитана Кхарна, и его охватывает гнетущее чувство.       Должно быть, беспокоит свежая рана.