Морская соль

Я пропастям и бурям вечный брат.

— Н.С. Гумилёв

Он двинулся, и волны качнулись от его движения, единые с ним. Тогда он замер — и море тоже застыло, повинуясь. Вокруг текли, переливаясь, среброкрылки, и он потянулся всеми своими потоками к ним, чувствуя, как тяжело и аккуратно дышит тёмная глубь. Взгляд его метнулся туда, к чёрному пятну невидимого дна, и где-то сзади, покалывая, скользнуло холодное, скользкое… Рыбки замерли, боясь потревожить его внимательную сосредоточенность, а потом резко метнулись в стороны, когда он, ударив своим страхом по плотному обручу воды, нырнул в густую стайку серебряных плавников. Они огладили его, заставляя дышать спокойнее, но море уже ревело, встревоженное страхом. Он выл вместе с ним, потягиваясь к затянутой пеной поверхности, но каждый раз одёргивал себя, боясь обжечься. Море вздыхало, море стонало, и он обнимал его, собирая в себе крупицы его волнения, а затем распускал их, как тоненькие прозрачные нити. Они расползались по сгущающейся синеве худыми ручейками. Маленькие среброкрылки заинтересованно ловили их немыми ртами, утыкались в него тысячами бессмысленных и безобидных вопросов, и он смеялся на рёв моря, ударяя по мгле изо всех сил. Ему уже не было страшно — он не знал, что такое страшно. Где-то за гранью его мира плевалась клочьями пена, скрипели балки, не справляясь с разыгравшимся морским зверем. И он раззадоривал зверя ещё больше, понукая и поглаживая, извиваясь вокруг него водяной змейкой, сливаясь с ним, превращаясь в него. Он был морем — и море не возражало, пеленая тёплыми бьющими течениями. Ему не было больно от них. Он раскрывал себя, раскидывался вширь, как бескрайняя синь, и дышал глубоко и спокойно, закрывая глаза, чтобы не видеть чёрную муть под собой. Чем глубже дышал он, подхватывая ледяное дыхание бездны, сливаясь с ним, тем яростнее била пена, вонзаясь в его мир тугими зубьями. Он не обращал внимания, слыша всеми своими чувствами, как скользят внутри него рыбки и рыбы — большие, малые, плоские… как некоторые из них сопротивляются, отказываясь становиться едиными с ним, а потом смиряются, убаюканные его беззвучным смехом и лаской. Как со дна восстают те, кого избегал он, застигнутый врасплох, а теперь тянется над всеми, пытаясь объять необъятное. Он почти позабыл себя, когда там, где пена заглатывала искрящийся от первозданной ярости воздух, истошно завыли чужие мысли и чувства, выбрасывая его из умиротворённой дрёмы. Он завозился, и море отторгло его, вода плотнее сжалась вокруг, не давая дёрнуться, и он снова застыл, испуганно прислушиваясь к гулкому подводному пульсу. Пришлось ударить по нему раз, другой, нетерпеливо завертеться, избегая смотреть вниз, прежде чем море, ощетинившись, приняло его обратно. Оно смотрело большими бездонными глазами. Оно ощупывало его так, словно впервые, и он коснулся всем своим естеством ледяного нутра, а потом отпрянул, ошпарившись и извернувшись из-под холодных неосязаемых щупалец. Метнулся кверху беспокойной змейкой, снова слыша, как поднимается обозлённая чёрная муть. Море кряхтело, переваливаясь тяжёлыми валунами. Оно жевало, трещало, перемалывало. Море всё ещё было голодным. А где-то вверху, сопротивляясь, истошно выли стянутые страхом чувства. Совсем как оголённые электрические нервы, о которые обжёгся он, впервые ласкаясь с морем.

***

— А, твою мать!.. Наруто скакнул на одной ноге, а затем шлёпнулся на мокрый песок, порыкивая и всё же стягивая с себя никчёмный сапог. От него несло затхлой плесенью и солёным потом, поэтому он отвернулся, скривившись и кинув взгляд на девчонку, сплёвывающую в море воду из собственных лёгких. Она брезгливо морщилась, но не от того, что приходилось стоять на четвереньках, отирая губы рукой с налипшим на ней песком, а от того, что снова пришлось высадиться на берег. — Дьявол, — выругалась она, пригибаемая к земле тяжестью мокрой одежды, — ещё бы чуть-чуть — и не было б корабля. Ты куда смотрел?! — Заткнись, русалочка, — в тон ей ответил капитан, вытаптывая на песке понятный только ему рисунок. — Говорил я, плыть сюда не надо. Место проклятое… — Капитан Ямато, — хмуро позвал Наруто, убирая с языка какую-то тянущуюся дрянь. — В какой заднице мы оказались на этот раз? Вопрос был явно философским, поэтому ответила девчонка: — Слава богу, не в твоей, придурок! — а затем вскочила, будто и не было сейчас приступа рвоты и тяжести во всём теле. Узумаки тоскливо уставился ей чуть ниже ключицы, делая вид, что действительно увлечён её мокрыми тряпками. — Я тоже говорила, что его, — она ткнула пальцем в Наруто, скривившись, — брать с собой не надо. Коробка вонючих костей… Мешок с проблемами! Море не любит таких салаг, как ты! — А баб оно любит, что ли? — встрепенулся парень, нахмурившись и вскочив, но тут же пошатнулся, по щиколотку уйдя в мокрый песок. Зарычал, выбираясь, завозился, стягивая и второй сапог, а потом едва сдержался, чтобы не кинуть его в море — кинул в сторону девчонки, но тот не долетел, тяжело шлёпнувшись практически перед ним. — Сгинь! Не хватало мне вопли твои ещё слушать, истеричка. — Ах ты… — она задохнулась, но только потому, что потянула с себя жилет, намертво прилипший к коже. — Ну давай, вали сюда, корабельная крыса… Мало ты палубу драил — надо было заставить языком! — Сучка… — прошипел Наруто, дёрнувшись навстречу. — А ну тишину на палубе сделали! — гаркнул Ямато, до скрежета пережимая зубы. Воздух был тяжёлым, непомерно — даже для морского, и они стояли, пригвождённые и уставшие. Дышалось еле-как, ноги не слушались совсем, стянутые острой судорогой от ледяной воды, и они зло наблюдали за тем, как вылезают на берег, точно утопленники, остальные нерадивые матросы. Только Ямато всматривался сквозь плотный ливень на оставленный поодаль корабль, яростно сжимая и разжимая кулаки. — Надо было… остаться… ушли бы… — Ага? А потом просаливать кости на самом дне этой дьявольской дыры? — взвинченно ответила девчонка, обессиленно опускаясь на песок — куда аккуратнее, чем прежде, заметно дёрнувшись из-за побаливающих ушибов. Она вздохнула, вытягивая вперёд ноги, тоскливо пробормотала своё любимое «приплыли на остров сокровищ», а потом упала и вовсе с головой, накрывая ладонью глаза. — Сакура спеклась, — прокомментировал Узумаки. — Всё, скидываем её в море, может, успокоится. Сакура злобно прыснула, ловко сложив пальцы в неприличный жест. — Свали, салага. — Тащу верёвки, — клацнув от злости зубами, добавил тот и кивнул, словно действительно собирался плыть обратно только для того, чтобы притащить трос и, перевязав эту противную девчонку, скормить её голодной морской пасти. Он кинул взгляд на бушующий рёв шторма, а потом отшатнулся, вздыхая и устало потирая переносицу. — Как бы волна до нас не дошла… снесёт же к чертям. — Снесёт, — твёрдо сказал Ямато, наблюдая, как срывает на ветру паруса. — И дойдёт. Будет резкий отлив — ищем, за что зацепиться. — Да знаю, не дурак. Как нас вообще сюда занесло? — он покосился на Сакуру, практически зная, в чём причина их очередной неудачи. Та заёрзала, ощущая на себе чужой взгляд, а потом послала его снова — с пристрастиями и всей испытываемой к нему любовью. — Ещё раз посмотришь так, — не отрывая от лица ладони, прошипела она, — яйца оторву и юбку натяну через твою тупую башку. Будет потом твоя будущая невеста тебя в задницу… — Сакура, — жёстко оборвал Ямато, — завались, — и вздохнул, наконец отворачиваясь от корабля и, комкая в руках нечто, напоминающее старую тряпку, кинул его себе в ноги. Девчонка заворчала, но уже себе под нос, нарочито крупно морщась и поворачиваясь к Наруто спиной. Задницей, в общем-то. Он оторвал от неё изучающий взгляд, глянув на капитана и пережав губы в неправильную кривую. — Что это за место? — Работать надо было, а не спать, — недовольно ответил тот, смерив Узумаки тяжёлым взглядом. Тот поёжился и сжался под ним, неуверенно делая шаг назад, а затем, обороняясь, оступился и шлёпнулся задом на песок, подтянув к себе колено. Ямато поморщился: совсем как баба, действительно ещё зелёный, словно юнга в первом плавании. — Я не был здесь раньше. Скалы острые, — он скосил взгляд в сторону, указав куда-то в совсем скрытую ливнем высь. Наруто лениво проследил за этим жестом. — Острые и стоят стеной друг к другу. Повезло, что хоть берег нащупали. Так бы сейчас либо на скалы, либо на корм акулам… Узумаки хмыкнул, ковыряя пальцем песок. Лучше бы действительно остался дома. — Надо было тебя вместо якоря ещё у причала скинуть, — словно прочитав мысли, недовольно завозилась Сакура, раздражённо дёргая на себе противно липнувшую одежду. — Это всё море нас наказывает. — Да какое, к чёрту, море? — устало отозвался Узумаки, лишь изредка бросая на неё неприязненный взгляд. — Это тупая болванка. Даром что солёная… — Оно разумное, — она перекатилась на другой бок, облокотившись на локоть и смерив Наруто уничижающим взглядом. — Заткнись лучше, а, пока нас чайки не склевали. Язык у тебя длинный, шаннаро! Он подался вперёд, не отступив: — А тебя так и тянет к моему языку, м? Она не кинулась на него только потому, что сил не было. Гул стоял в ушах. Им приходилось надрывать связки. Сакура слышала собственное тяжёлое дыхание и недовольно кривилась, перекатывая в пальцах песок. В трусы бы ему засунуть… да огреть посильнее… — Проглоти его — проку больше, — устало выдохнула она, снова упав на песок и прикрыв глаза. — Я ж всячески этого места избегала… — Хреновый из тебя навигатор. — Поверь мне, в ад тебя проведу! Ямато недовольно шикнул, устав от пререканий, и тоже нашёл себе местечко на песке. В груди ныло от проклятой тоски. Хотелось сорваться прямо сейчас, но море било по ногам, усмехаясь и скалясь. — Ведёте себя, как не поделившие монету портовые шлюхи. Не надоело? Узумаки хотел ответить, мол, нет, но его опередили: — Этот щенок совсем море не уважает. Как ты вообще взял его на борт? — Тебя же взял, русалочка, — отозвался Ямато, привыкнувший к фамильярности девчонки. Та дёрнулась из-за ненавистного прозвища и хмыкнула, возя грязной ладонью по смоченным солью волосам. — Какая к чёрту разница теперь, какое мясо пускать на дно. — Не истери. Капитан же, — хмуро отозвалась она, и Узумаки усмехнулся, отмечая про себя, что всё-таки она девчонка и не поддержать не может. Пусть и так. Главное, что не лезет, как другие бабы… а то бывали случаи. Он смахнул с ладони подсохший песок, молча вслушиваясь в грохот моря и посматривая на чёрное, совсем как смоль, небо. Была бы спичка… вспыхнуло б, как факел. И никакой ливень не затушил. — Здесь, говорят, они водятся, — совсем тихо сказала девчонка, часто моргая и отворачиваясь от назойливых хлёстких капель. Узумаки остановился на секунду, глянув на неё, а затем изогнул бровь, так и не разобрав продолжения. — И? Что за «они»? — Дети морские, — ответил вместо неё Ямато, вдруг став совсем отстранённым и бледным. — Байка пиратская. Травят в каждом порту. Уши совсем не греешь? — А зачем? — уязвился Узумаки, подтянувшись. — Нужны мне больно чужие байки… — Они как раз здесь где-то обитают, — бесцветно продолжила Сакура, словно намереваясь запугать Наруто до чёртиков. Пусть помучается. Меньше спать будет. — Если буря такая, значит, разыгрались поблизости. Вот… не успокоится море, пока не сожрёт нарушителей. — Ну, так я устрою трапезу ему. Хочешь? — Поперчись, — усмехнулась она, — а то от тебя воняет. Наруто не отреагировал, но взглядом огрел. — Сюда корабли давно не ходят. Место дикое. Хотя вроде симпатичное, — девчонка чуть поёжилась, словно ощущая свою вину, а потом расправила плечи, быстро реанимируя собственное достоинство. — Буря только сильнее станет. — А что, дети эти, сами что ли приходят за жертвами? — Узумаки не было интересно — он не верил, совсем из другого теста вылепленный, но время занять надо было, а то совсем тоска накатывала: сидеть и ждать непонятно чего было хуже, чем слушать россказни Сакуры. — Ага, — та не обратила внимания на тон парня. — В море утягивают, а перед тем, как скормить акулам, в губы целуют — и, знаешь, поцелуй у них солёный… солёнее, чем морская вода. Наруто поморщился от сопливой теории, совсем потеряв интерес. — Сама небось по ночам об этом мечтаешь, а? Надеюсь, эти детки не такие плоские, как ты, — он швырнул в неё вторым сапогом, и тот почти смог долететь. Почти. Сакура только лениво послала его совсем не по-девически. — Так говорят, — встрянул Ямато. — Отсюда и утверждение это дурацкое, мол, у смерти поцелуй солёный… Нет: у смерти вкус моря, во. И что, мол, ничем этот вкус не собьёшь. Даже в аду, якобы, утопленники соль с собственного языка глотают, — он невесело усмехнулся, покручивая в руках выуженный полуразбитый компас, а сам смотрел на скалящиеся волны, разбивающиеся друг о друга, точно тупые быки. — Бред это всё. Не видел я никогда этих морских детей. — Так ты и не утопленник вроде, — хмыкнула Сакура, сплюнув песок, заскрежетавший меж зубов. — Да и всё плавал аккуратно, поджав хвост, как раненый дельфин. — Зато ни разу не заводил команду в такую дыру, — вступился Наруто, нахмурившись. Он не был сторонником скучного плаванья, но уж лучше так, чем эдак. — А ты намеренно, что ли, сюда заплыла? — Да задолбал, получилось так! — не выдержала Сакура, поёрзав от просыпающейся совести, и заёрзала затем ещё сильнее, шипя проклятья. Наруто, собака… вечно портит всё. Какого хера её отчитывает он? — Ветер как-то не так подул. А небо тучами затянуто было — вот и сбились! — Ты сбилась, — с особой тактичностью поправил он, усмехаясь. — Ну, я сбилась! И что? — она пнула песок, но промазала, так и оставшись лежать. Смежила веки, чувствуя, как неприятно сводит скулы от злости. Разорвала бы этого идиота прямо так… если б были силы и желание. А то они, может, сами до завтра подохнут. — Завались и спи. Тебе ещё своей задницей дыры залатывать. — Твоя крупнее будет, — огрызнулся Узумаки, падая головой на песок и подкладывая под неё руки. Ливень бил, забиваясь в глотку. Дышать лёжа совсем было невозможно, и он закашлялся, почти готовый отдать должное девчонке, продержавшейся так долго. Отвернулся, ругаясь во всю глотку, а потом назло проклятому гулу вокруг закрыл глаза. Сакура проглотила оскорбление, посчитав его каким-то по-своему угловатым комплиментом. — Если проснёшься, — почти ласково сказала она, и Наруто проклинал себя за то, что вслушивался в её слова сквозь гудящий ливень, — не забудь удавиться. Я даже помогу по старой дружбе. — Вали к дьяволу, — прошипел Наруто, а Сакура рассмеялась. Ямато не ответил, отрешённо поглаживая большим пальцем треснувший циферблат.

***

Наруто проснулся резко, будто и не спал, и весь сжался, поджидая что-то страшное и ледяное… Но леденил только ночной морской ветер, забираясь ещё под влажную одежду, и Узумаки рывком выдохнул сквозь зубы, приподнимаясь и растирая руками собственные предплечья. Ливня уже не было; песок продавливался, потяжелев ещё больше, и Наруто какое-то время перебирал его в пальцах, комкая и хмурясь, а потом уже поднялся, потягиваясь и разрабатывая затёкшие мышцы. Волны всё ещё были высокими и буйными, но покусывали берег уже как-то нехотя, по инерции. Силились достать разложившиеся на песке тела, но никак не могли, каждый раз громко вздыхая от очередной неудачи. Узумаки глянул на волны краем глаз, не усмехнувшись, и подумал, что у моря терпения больше, чем у людей. Если захочет — изведёт, и хрен кто отсюда выберется. Он даже обернулся, примерившись, есть ли где достать воду и провизию. Скользнул взглядом по сопящим, где-то в отдалении дёргающимся товарищам, и не почувствовал ничего, кроме неприязни и мерзкого липкого холода, не желающего вытряхиваться из-под одежды. Жутко хотелось пить, но морской воздух больше дразнил, чем освежал. …так что херня это всё — романтизация моря. Нет в нём ничего романтичного. Он снова вздохнул, потянувшись задеревеневшими пальцами и не успевая поймать полупрозрачное облачко, соскользнувшее с губ. Улыбнулся ему, как ребёнок, а затем воровато осмотрелся: не увидел ли кто? Не увидел. Все спали. Даже Ямато, откинувшийся на спину, растянулся на песке и хмурился каким-то своим неприятным снам. Узумаки хмыкнул снова, выворачивая карманы и щурясь от ветра, кусающего глаза. Стоял тут, как сирота, рассматривая себя в потёмках, пытался размять твердеющую от соли, пыли и пота одежду, сжимал пальцами ног песок, глубоко дыша — и порой через рот, потому что ветер бил хлёстко, жёстко. Оставалось только воротить морду, шёпотом ругая его на чём свет стоит. Совсем как родное дитя. Снова усмехнувшись своей ночной сентиментальности, Наруто всё-таки сунул обледеневшие пальцы в карманы, исподлобья глянув на волны. Они не шли на него, уходя куда-то в сторону по понятной только им траектории. Шипели, отталкиваемые берегом. Врезались друг в друга, ласково обнимались, а потом возвращались уже в товариществе с другими, грозясь теперь-то точно забраться на берег. Морю наверняка было скучно. Оно забавлялось. Прыснув от холода и поёжившись, Наруто сделал пару шагов навстречу волнам, туда, куда долетали холодные брызги, впиваясь в песок и кожу колючими иголками. Застыл, наблюдая за этим, сглотнул, потому что пить всё ещё хотелось, а затем поковырялся в песке пальцами ног, от нечего делать ища там хотя бы какого-нибудь забившегося в лунку краба. Хотя на кой он чёрт ему сдался? Вздохнув глубоко и почти наигранно, он запустил тяжёлую пятерню в свои жёсткие слипшиеся от соли пряди, поворошив их, сказал вслух какую-то нелепицу, по большому счёту ни к кому не обращаясь, и решил вернуться обратно, хотя спать совсем не хотелось. Фантазия, до того погребённая под более насущными делами, заелозила в мозгу, подкидывая нелепые картинки, и он фыркнул сам на себя, стискивая в кулак волосы. Боль не отвлекла — да и не должна была, в общем-то. Он поднял взгляд, тоскливо рассматривая всклокоченную пену и почему-то цепляясь за что-то, до того совсем незаметное из-за сильного шторма. Чуть поодаль от берега, там, где он ещё был пологим и мелким, лежал высокий и гладкий валун, окатанный жадными морскими языками. А поверх него, практически и не держась ни за что, лежала рука — бледная, чуть ли не светящаяся под тучливым небом. Наруто вздрогнул и встрепенулся, поначалу пошатнувшись, а потом подался вперёд, присматриваясь. На зрение он никогда не жаловался — да и не за чем было… А тут: рука вроде человеческая. Неужто кто-то так до берега и не добрался? Стало не по себе, и под ложечкой мерзко и неприятно заскребло. Он весь подобрался, не зная, рвануть обратно или всё же попробовать войти в ледяную воду, толком и не уверенный, что не причудилось и что человек всё ещё жив. Да шансов минимум… такой шторм. Не решил же он ни с того ни с сего похрабриться и искупаться на сон грядущий? Но отступить Узумаки не смог, проклиная собственный характер и неуверенно пробуя влажный песок. — Эй, — позвал он — тоже на пробу. — Ты кто будешь? Жив там? Рука не шевельнулась, а вот волны — да, по-собственнически обступая валун и как назло не давая Наруто рассмотреть получше. В горло ударило сердце, он снова малодушно подумал убежать поближе к капитану, но только выругался вслух — как можно громче и грязнее, чтобы придать себе сил. Вытолкнув рывком из лёгких воздух, он чуть ли не забежал в воду, шипя и заранее ртом делая вдох. Только тогда рука, задумчиво огладив валун, соскользнула в воду, и Узумаки замер, не зная, что делать дальше. Волны накатили на него, а потом как-то резко растаяли, будто приглашая пройти и обещая, что пока не тронут. А море вибрировало изнутри. Наруто чувствовал, что шторм всё ещё был сильным и неугомонным — чуть поодаль от берега. Да только рассмотреть было нельзя: даже лунного света не было. Чего там говорить про звёзды. Узумаки сделал ещё шаг, весь вздрагивая от холодной, поднявшейся будто с самих глубин воды. — Ну ты хоть булькни… — неуверенно позвал он снова, всё больше осознавая всю ерундовость этой ситуации. Стоит посреди моря — один. Мерещится ему что-то… и вот он ступает по собственной воле прямо к морю в глотку. А те, кто может ему помочь, валяются и дрыхнут. Он вдруг стушевался, запыхтев, а потом вспомнил слова Сакуры и Ямато. Сглотнул. Что, неужто не лгали? Да они, может, и не лгали… говорили, как слышали. Но байки точно лгут. Нет никаких морских детей и быть не может! Он злобно оттолкнул ладонью волну, будто та могла поддаться, хватанул ртом воздух, чуть не хлебнув солёной воды, а потом взял себя на принцип и всё-таки начал настойчиво толкаться сквозь водную толщу, убеждая себя, что ему либо просто привиделось и ничто с ним не случится, либо там действительно человек тонет. А раз рука двинулась — спасти его ещё можно. Добрался до валуна он не скоро, совсем задóхнувшись, отпыхтелся, пытаясь облокотиться и ухватиться за него, чтобы волны попусту не сносили. Но валун был гладкий и склизкий. Узумаки даже поморщился, поборов желание тут же убрать руки. Но тогда его точно снесёт — берег под ногами ещё был, но зыбкий. Один сильный толчок — и его собьёт с ног. Тогда его самого спасать надо будет… В груди снова всё неприятно сжалось, холодя не только снаружи, но и изнутри. Стало совсем зябко и противно от самого себя. И Наруто потянулся к воде рукой, боясь нащупывать ногами, чтобы — а вдруг? — ухватиться за чью-нибудь удачно попавшуюся под руку копну волос и с отборными ругательствами выхватить её наружу. Ничьих волос там не нашлось. Только пара внимательных невыразительных глаз, мигнувших перламутровым, каким-то словно бы слепым взглядом. Узумаки вскрикнул и потерял равновесие, чуть не свалившись в воду. Но та инерцию пресекла, подталкивая так кстати в спину. А рёбрами он всё-таки о валун приложился, шипя и ругаясь. И продолжая чувствовать этот бесконечный тягучий взгляд. Словно сама бездна изучала его. Не моргая. Не смущаясь. Наруто пробормотал какую-то глупую молитву совсем не по-пиратски, прижимаясь к валуну как к родимой матери и уже не имея сил, чтобы делать вид, словно ничего не произошло. Он повернулся, чтобы встретить тот взгляд снова. — Ты этот… как его… да? — сбивчиво спросил он, даже не отплёвываясь от воды. То место, откуда смотрели на него глаза — и только их среди всей этой безумной темени и было видно, — было гладким и нетревожным. Волны обходили его стороной. Наруто усмехнулся, кляня своё малодушное неверие пиратским байкам. — Дьявол, — совсем тихо подвёл итог он. А глаза вопроса не оценили, но приподнялись над водой, и тогда Узумаки прижался к валуну плотнее, совсем уже из детского страха нарочно не отводя взгляд. Глаза не выражали кровожадной животной злобы, они не были сочувствующими или насмешливыми. Они не были, как показалось Наруто сначала, мертвецки отрешёнными. Они переливались, словно бы светясь изнутри, и где-то на самой периферии чёрной с перламутром радужки плескался интерес. Не такой, какой привык видеть Узумаки. Совсем робкий, совсем наивный интерес. Он подался назад, но уже не от испуга, а от удивления, наблюдая, как лицо, так похожее на человеческое, поднимается над водой. Он не знал, почему видит его: он различал даже тоненькие голубые венки под бледной, кажущейся совсем прозрачной кожей. Она так же, как и глаза, светилась изнутри, но не как задохлые светлячки, которых в детстве ловил Наруто, а иначе… Этот свет не отражался в воде беспорядочными бликами, но был достаточным, чтобы парень смог его рассмотреть. Волны утробно уркнули где-то под ногами, а потом отошли подальше, словно боясь потревожить явившееся из-под воды существо. — Эм… я это, ухожу уже, — Наруто подался вслед за волнами, совсем потерявшись в собственных страхах и предубеждениях. Это явно не человек перед ним, а если нет, то перспективы всё равно не блестящие. Тонуть пока не хотелось. Спать, к слову, тоже. Но уж лучше второе, чем… Существо, засматриваясь совсем без стеснения, только ловко перехватило валун ладонями, взобравшись на него прытко и умело. Наруто успел отскочить прежде, чем тяжёлый, плотный хвост хлестанул по камню — явно не специально. Парень сглотнул, коснувшись пальцами щеки и с опаской смотря на хвост. Он спускался под воду, не показывая, где кончается, но то, что уже видел Узумаки, совсем не прельщало: один умелый удар этой штукой — и он труп. Хребет только так переломит… Чёрт, мощная вещь. Он снова вжался в валун, чуть не потеряв опору под ногами, и, чувствуя, словно посягнул на чужую территорию, что-то примирительно забормотал и вскинул кверху глаза. Это тоже был парень. Если, конечно, они делились на пол. Не было ни навязанных байками украшений в виде морского жемчуга, ни длинных кос и женских пышных грудей… В конце концов, ни Сакура, ни Ямато не обещали ему грудастых русалок. Это он по старой привычке надумал именно их: ну а что, дети моря же, почему нет… Сглотнув впервые за долгое время, он смочил губы языком. — Ну и кто ты? — спросил он наконец, понимая, что миролюбивое, по-видимому, создание не собирается прикончить его прямо сейчас. Тот и вправду выглядел мирно, только склонил голову к груди, чтобы удобнее сверху было разглядывать полуосмыслённым взглядом встреченного пришельца. Хвост его дёргался, шлёпая по влажному валуну, и Наруто каждый раз отшатывался, недоверчиво косясь, пока не понял, что отвечать ему не собираются. Всмотрелся внимательнее: на гладком, совсем не показывающем возраст — а потому каком-то жутком, что ли — лице не дрогнула ни одна мышца. Это нечто смотрело на него, как смотрит едва уродившийся щенок — без намёка на какую-нибудь умственную деятельность. Узумаки сплюнул, посмеявшись над собой. А потом снова подобрался: неразумные существа опаснее. Предсказать, как они поступят, нельзя: держаться надо ещё строже. — Так ты у нас неразумный, значит, да? — стало как-то по-своему обидно и за собственный страх, и за время, которое он потратил на чужие байки о каких-то там страшных и жестоких детях моря. Он ещё раз заискивающе глянул в безразличные глаза, засмотревшись на переливающуюся перламутровую плёнку радужки, а затем уже прыснул и беззастенчиво принялся взглядом изучать его. Правильно же говорят: собаке в глаза смотреть нельзя, руку ещё оттяпает. — Интересно, как тебя зовут-то в своём мире... а то небось и имени у тебя нет? Существо не ответило, шлёпнув хвостом и смирно наблюдая за тем, как его изучают. Наруто бы начал подтрунивать и над этим, посчитав эту недорусалку представительницей какой-нибудь нарциссической расы, но на его взгляд реагировали спокойно и терпеливо. Он пару раз даже скосил недоверчивый взгляд на бледное лицо, борясь с предчувствием, будто его сейчас по головке за усердие погладят, снисходительно улыбаясь. Но это «морское дитя» сидело, лишь иногда смаргивая нижним веком и пальцами придерживаясь за валун. Узумаки отстранился, хмуро замечая, что волны бьют всё ещё ощутимо, но уже не смертельно. Это там, чуть поодаль, гудела вода от напряжения и какой-то взвинченной бойни. Пена мелькала во тьме, как призраки, и он поёжился, а потом запоздало отметил, что не замёрз. На берегу было холоднее. Запустив пальцы в воду, он нахмурился ещё больше, чувствуя, как она леденит ладонь, обжигая. Подвигал ради интереса ноги — вдруг отмёрзли уже? Но по ощущениям вода была всё ещё холодной. Только он почему-то резко перестал на этот холод реагировать. Вздохнув, Узумаки вернулся к изучению полурыбьего тела, совсем уже не скрываясь и не стесняясь. С него всё ещё стекали маленькими змейками-ручейками капли воды, обтекали неестественно гладкие рельефы мышц, эластичный живот, мерно вздрагивающий под пристальным взглядом. С хвоста вода лилась целыми потоками, когда он, беспокоя и без того неспокойную морскую гладь, выныривал и снова нырял в неё. Наруто задумался: но ведь точно парень вроде по внешним признакам? Непривычно как-то думать о человеке в таком лице. А затем одёрнул себя: нет, это не человек. Всего лишь животное, очень на человека похожее, но в целом по повадкам — животное. Или даже рыба. Даром что говорят, мол, осьминоги до жути умные. То-то в них ума много, корабли топить! Узумаки покачал головой, усмехнувшись. Никто корабли не топил, это же снова пиратские байки... такие же пустые, как и об этом существе. Он же безобидный, вон, мирно руки... лапы... плавники — что там у него? — сложил и смотрит. Склонившись, Наруто всмотрелся в крупные переливчатые чешуйки. Они не были особо яркими, и он не мог во мгле, тем более в отсветах морской воды, разобрать, какого они цвета. Потянул носом, готовый услышать обычный запах портовой рыбы, но в ответ на него пахнуло только море. Не было даже привычного человеческого тепла, которое валит от чужого тела в таких случаях, и Наруто выругался, потянувшись ладонью к упругому, замершему хвосту. Ладонь легла без препятствий, только едва ощутимо вздрогнули твёрдые мышцы, поджались ближе к валуну, и Узумаки каким-то образом провёл параллель с неодомашненными кошками, которые так же поджимали хвосты. А затем ещё и кусались, намереваясь расцарапать наглецам глаза. Наруто было уже интересно: как отреагирует это существо? Ощетинится? Резко переменится в лице? Тот не отреагировал, но пальцы на валуне дёрнулись, поглаживая скользкий морской налёт. Наруто понял это как отмашку на продолжение и снова опустил голову, зачем-то придержав дыхание и пробормотав извинения. Чёрт подери, ну он же не извиняется, когда гладит чужого пса! Под пальцами чешуя была скользкой, но эластичной, и чувствовалось каждое напряжение упругих мышц, реагирующих на прикосновение. Нечасто, наверное, приходилось терпеть такое. Было даже забавно: Наруто изучал его, а он изучал Наруто, и каждый был достаточно увлечён, чтобы не думать о том, насколько это абсурдно и безрассудно — по крайней мере, для Наруто. Он примерился, насколько широк хвост, и почему-то решил, что он куда тяжелее человеческих ног. Да... с таким по берегу не походишь. Даже ползком еле удастся утащить его за собой. Он снова взглянул на то, как большая часть хвоста покоилась в воде, и тоскливо поймал себя на мысли, что хотел бы увидеть его целиком. — Бред какой-то... рыб я, что ли, не видел никогда? — он вздохнул, а потом уже брезгливо посмотрел на вздрогнувший под пальцами хвост. — Лучше б ты ядом плевался, чем так. Ещё попытался отпрянуть, но неаккуратно ступил ногой и едва не свалился, тихо охнув и почти ныряя под воду. Валун был скользким, ухватиться не удалось — но он сохранил опору, с удивлением отмечая, что не сам. Существо склонилось над ним, придерживая под локоть и совсем не по-звериному усмехаясь. Узумаки почувствовал, как во второй раз из-под ног уходит вода, а затем разобрал шелестящее, едва слышимое: — Усуратонкачи. Он без стеснения вскрикнул, пытаясь выпутаться из железной, цепкой хватки на удивление худых и длинных пальцев, но тот снова застыл, как изваяние, наблюдая за копошащимся человеком. Если подумать... он был крупнее Наруто, один хвост должен был быть чуть ли не в полтора раза длиннее его. Узумаки возился, тщетно пытаясь скинуть с себя руку, а затем очень некстати мазнул ладонью по снова хлестанувшему по валуну хвосту, ища опоры. Но тот ушёл из-под пальцев, оставив на них глубокие тут же обжёгшие порезы. — Вашу мать!.. — обессиленно выругался Узумаки, во все глаза уставившись на наполняющиеся кровью ранки, а затем сначала зло, потом — испуганно глянул на всё ещё удерживающее его существо. То отмерло, поведя носом, и маленькие жаберки на шее пришли в движение. Он двигался неестественно медленно, неторопливо, а когда расцепил пальцы, на предплечье Наруто — он был в этом уверен — остались следы. Отшатнуться не получилось — не дала вода, поддерживая его с другой стороны, и руки существа снова ухватились, но теперь за израненную по глупости Наруто ладонь. Он смотрел долго, пока Узумаки шипел и жмурился. Вроде, пустяковые ссадины, а тянули так, словно ему снесли половину ладони. Он даже готов был умолять его отпустить, когда снова услышал и замер: — Сас-ске, — голос у существа чуть трещал, хрипел, как давно не смазанная петля в каюте капитана, и Наруто вылупил на него глаза, даже перестав выдёргивать ладонь. — А?.. — Зовут, — поморщились ему в ответ — снова совсем не по-звериному, — Сас-ске. Саске. Ему было почти впервой использовать эти странные штуки в собственной глотке, натянувшиеся, надтреснутые, но человек не слышал его по-другому. Саске пытался говорить с ним так, как привык говорить с морем и тем, что было едино с ним, однако в ответ слышал лишь насмешливый смех волн и почти бессмыслицу, резавшую слух с уст человека. Он долго наблюдал за его губами, шевелящимися даже во время относительной тишины, а потом всё же пошёл на контакт привычным для человека методом. — Э?.. — Наруто не верил в то, что услышал, готовый списать предыдущую непонятую реплику на разыгравшуюся фантазию. Но теперь ему отвечали снова, и голос уже бился в стенки ушей, заставляя подбираться и ждать чего-то ещё. Ладонь саднила теперь где-то на фоне, пока Саске склонялся над ней, морща лишённый привычной для человека функции нос. Он был чуть покатым, маленьким, и крылья носа не трепетали. А вот жаберки на шее жадно глотали тяжёлый концентрированный кислород. Наверное, ему тяжело быть над водой, почему-то подумал Наруто, пытаясь убрать ладонь из-под изучающего взгляда, и поморщился, когда тот увереннее потянул его на себя, а затем резко окунул руку в морскую воду. Наруто снова не сдержал сдавленного крика. Соль обожгла сильнее, заставляя пальцы вытягиваться непроизвольной судорогой, и тогда он резко выдернул запястье, уже окончательно теряя равновесие и падая в воду. Никто не потянулся за ним, позволяя самому барахтаться в беспокойной воде, но что-то упругое всё же толкнуло под поясницу, едва ощутимо, будто мотивируя подняться обратно. Когда он понял, что это всё ещё был хвост, то вырвался из воды, как ошпаренный, уставившись на названного Саске во все глаза. Тот смотрел теперь как-то по-особенному, обвивая тяжёлой плотью собственного хвоста холодный валун. — Ты что!.. Что делаешь! — закашлявшись и задохнувшись от воды и спокойного взгляда существа, выкрикнул Наруто, и голос как-то совсем не по-мужски надорвался. Он бы смутился, будь перед ним человек, а так только больше разогрелся, почти готовый пуститься наутёк в любой момент. Саске — Наруто про себя произносил его имя почти так же угловато и шипяще — только мотнул головой, и мокрые тёмные пряди качнулись. Он снова склонился, быстрее, чем ожидал Узумаки, каким-то чудом не скатываясь с валуна, и во второй раз перехватил ладонь. Перевернул её, ткнув чуть ли не в нос взбалмошного и шумного человека. — Лечу тебя, — с трудом пояснил он, чуть поморщившись от того, как неприятно ворочаются совсем чужие ему связки. Наруто запротестовал, а потом кинул взгляд на ладонь и уже не обнаружил там ни единой ссадины. Даже намёка на них. Даже шрамов... Он схватился за кисть второй рукой, недоверчиво ощупывая её, а потом исподлобья глянул на изогнувшее брови существо. То теперь куда больше походило на людей, выражая свои эмоции привычным Наруто методом, но всё равно оставалась едва ощутимая дымка опасности, скрутившаяся вокруг них в спираль. — Как ты это сделал? — всё-таки переспросил Наруто, злобно оглянувшись на волну, предательски толкающую его в спину. Саске дёрнул хвостом, словно недовольный кот, но привычной для Наруто брезгливости на лице у него не появилось. Только губы, тонкие и влажные, странно изогнулись, напомнив гримасу боли. Саске попытался улыбнуться, и Узумаки понял это почти сразу, поёжившись и удержавшись от того, чтобы попросить его этого не делать. — Вода лечит, — вслух пояснил он, не стремясь вытягивать спину. Наруто скользнул взглядом по бледной, нездорово-белой коже, по которой угадывались дорожки голубоватых вен и рёбер. Она выглядела эластичной и полупрозрачной, очень тонкой, гладкой... Наруто не смог побороть себя, хмыкнув и ткнув пальцем между рёбрами, ожидая, что кожа порвётся от случайного неаккуратного прикосновения, прокомментировав: — Это же соль, она не может лечить... И замолчал, когда потревоженная плоть лишь отозвалась маленьким электрическим импульсом, оставляя на месте, где только что был палец Узумаки, светящееся, словно светлячок, пятно. Наруто быстро убрал руку, звонко выругавшись и воровато заглянув в глаза Саске. — Ой, я это... то есть... Саске его испуга, по-видимому, не понял, задумчиво проследив за тем, как выцветает, словно огонёк, то самое яркое пятно, а затем просто поднял собственную ладонь, припечатав её на груди. Громоздкая перепончатая отметина была чуть ли не самым ярким источником света, и Узумаки застыл, насколько это было возможно в воде, как ребёнок наблюдая за этими странными фокусами. — Это как вообще?.. Саске снова сложил губы в подобие человеческой улыбки, но теперь увереннее, протягивая ладонь и без спросу руки пришельца не касаясь. Ему это было так же чуждо, он привык делить с морем и со всем, что дышало в нём, все свои чувства и ощущения. Он касался их, когда хотел, они делали то же самое, отзываясь утробным урчанием глубин, и преломлять сейчас себя, быстро учась понимать мысли человека, было по крайней мере непривычно. Непривычно... понаберётся ещё от человека новых, неведомых ему раньше эмоций. Куда их потом девать? Наруто понял его жест, но покосился недоверчиво. Его последние действия мало походили на неразумное поведение в самом начале, и Узумаки уже поверил в то, что Саске — существо разумное, а значит, на одних рефлексах и инстинктах его не вывезешь. Надо стоять и анализировать, что теперь хочет тот сделать... Но Наруто всегда плохо разбирался в намерениях других людей, обычно радушно принимая любые попытки наладить контакт. Вот и сейчас, всё же немного неуверенный, он протянул руку в ответ. Страх отступал, а ветер действительно больше не холодил. Наруто будто находился в каком-то другом, неведомом прежде мире, слыша краем уха, как бурно возмущается море, как оно шипит и ревёт, избивая берег своими лапами, но не чувствовал этой ярости на себе. Море ласково обходило его, и почему-то Узумаки подозревал, что причиной тому был Саске. Морское дитя... Повелитель глубин, да? Саске слышал каждую ворочащуюся среди светлых вихрей волос мысль, но человеческие абстракции были ему не знакомы. Он только догадывался, о чём думал Наруто, но вдаваться в это не хотел, принимая протянутую ладонь и припечатывая её поверх ещё теплящегося пятна от собственной руки. Замер, склонив подбородок к груди и наблюдая, как приветливо вспыхнуло новое пятно, подсвечивая рёбра изнутри, а потом задумчиво отлепил от себя шершавую, чуть ли не ранящую ладонь, уставившись на неё, как на самое удивительное из всего, что когда-либо встречал. А Наруто смотрел теперь заворожённо, во все глаза, и пульсирующие яркие импульсы отражались в голубых радужках точно так же, как отражались в море. Наруто испытывал такое только в детстве, когда ему подарили маленького старого деревянного коня, а он обнаружил, что тот, оказывается, может стоять ровно и не падать. Пусть Узумаки и был пиратом, но в чудеса он не верил, а теперь оставалось только беспомощно хватать ртом воздух, как немая рыба, и прислушиваться к ощущениям на ладони. Кожа у Саске на груди была прохладной и гладкой. Точно как у дельфина... И сквозь неё невероятно отчётливо прощупывались упирающиеся в пальцы рёбра. Когда Саске отлепил от себя его ладонь, он разочарованно выдохнул: — Ну чего? — как будто тот обязан был держать его ладонь на своей груди вечно. А Саске только красноречиво развёл пальцы Наруто в сторону, натягивая между ними кожу, и прощупал её, меняясь в лице, точно Узумаки пару мгновений назад. Наруто перевёл взгляд на манипуляции существа и впервые приветливо ему улыбнулся. — А, ты про перепонки, что ли? Ну так они нам ни к чему. Мы же не плаваем. Их у нас нет. Саске качнул головой, словно бы что-то отрицая, а затем развёл пальцы ещё шире, принося почти тупую боль, но только затем, чтобы прижаться к натянутой кожице губами. Наруто ощутимо вздрогнул, и сердце снова ударилось в горло, но теперь не от страха, а от непонятного даже ему самому чувства, тонко кричащему на ухо какую-то нелепицу о том, что это приятно. И что существо, способное убить его одним метким ударом хвоста, целует в руку, касаясь основания пальцев языком. Язык у него был тёплым. Совсем как человеческий... Втянув в лёгкие воздух, Наруто зажмурился. Просто потому, что знал: Саске не целует, Саске изучает. Возможно, это нормально для них... для этих, что в воде... — Не изучаю, — отозвался тот, и в голосе шевельнулась странная, нечеловеческая тоска. Он отстранился, чуть ссутулившись и наблюдая за тем, чего только что касался своими губами. — Я лечу тебя. Тут, — и почти нежно, как показалось Узумаки, погладил подушечкой гладкого пальца до того натянутую, сохранившую влажный отпечаток кожицу. — Но оно не растёт... Наруто с придыханием что-то пробормотал в ответ, отмечая, что Саске, видно, умеет читать мысли... И говорить он стал складно, почти так, как любой человек. Не упоминая уже о лице, постепенно приобретающем мимику. Она выглядела жутковато на безморщинистой, слишком гладкой коже, но Наруто уже не обращал внимания, вдруг отмечая, что Саске красив. Красивее любой грудастой русалки, о которых раньше он фантазировал, сидя на залитой морской водой палубе. Саске кинул на него быстрый взгляд, а затем выпустил чужую ладонь. Узумаки не понял его реакции, но и не стремился к этому, продолжая внимательно и сосредоточенно рассматривать до того игнорируемые черты лица: миндалевидные глаза, прямой аккуратный нос, тонкие губы... Лицо было неестественно симметричным, нечеловечески красивым, и даже влажные пряди волос не походили на обычные человеческие патлы. Наруто потянул ладонь, но вовремя одёрнул её обратно, решив, что это действительно будет слишком. А Саске слушал человеческие эмоции и мысли, видя себя чужими глазами, замечая нечто странное под названием «русалка» в неизвестных ему образах, даже приподнял брови, пытаясь вспомнить, встречал ли он такое существо раньше, среди толщи подводного мира. Но не вспоминалось: он знал каждый морской вздох и никогда ему прежде не приходилось сталкиваться с подобным... Люди этим и отличались, уже привыкнувший к человеческим абстракциям, подумал Саске. Они могут фантазировать о том, чего никогда не было и не будет, признаваясь себе в этом и нисколько от этого не расстраиваясь. Наруто не выдержал первым, всё-таки подавшись вперёд и ткнувшись сначала пальцами, затем губами в тонкую, не знакомую с мурашками кожу, по-особенному вздохнув, когда она вновь отозвалась яркими огоньками — особенно яркими там, где он оставил след от своих губ. Прохладная кожа реагировала на тепло, никогда не знавшая его прежде. Узумаки как-то виновато спрятал глаза от перламутрового взгляда существа, оправдавшись: — Теперь я тоже лечу... тебя. Саске не был против, привыкший к тому, чтобы море лечило его каждое мгновение хрупкой жизни, и целуя, и поглаживая, и изучая. Всё это было естественным для него, но он изогнул губы — усмехнулся? — слыша, какое значение придаёт этому человек. Люди забавные... люди такие хрупкие. Он поднял перепончатую ладонь, накрыв ею жёсткие светлые пряди, смоченные солёной водой, и ничего не сказал, потому что ему это было не нужно: он раньше не говорил и сейчас смысла в этом не видел, но странно отмечал в себе, что привычные эмоции и ощущения, на которые охотно отвечало море, путаются сложными человеческими абстракциями, делая каждое его движение неоднозначным и неправильным. Наруто не услышал протеста. Ладонь, огладившая пряди каким-то совсем интимным для него жестом, словно разрешила продолжить — и он действительно продолжил, забывая о том, как совсем недавно шарахался от существа, как от дьявола. Он целовал, не умея этого никогда, и радовался как мальчишка новому яркому пятну, понемногу освещающему ворчащие волны. А Саске склонялся ниже, совсем уж легко позволяя касаться себя, будто только этого и ждал всю жизнь. Наруто не знал, как живётся им там под водой: может, они и выживали только тем, что на ощупь находили друг друга, сбиваясь в стайки из губ и рук, длинных переплетающихся хвостов, ищащих поддержки. В голову лезли совсем глупые картинки, и он, не переборов себя, зажал между губ угловато выпирающие ключицы. Саске издал странный звук, похожий на урчание, но не отстранился, вместе с Наруто переживая каждую бессмысленную фантазию. Вот как люди думают в такие моменты, значит... В голове был тяжёлый дурман, когда Наруто, оставляя после себя ровную дорожку маленьких огоньков, коснулся места, где переплетались рёбра. Дышать стало трудно: в лёгких словно осела тяжёлая морская соль, но краем сознания он почему-то решил, что виноват был всё-таки не воздух. Вода, которая должна была отрезвлять, всё ещё хлёстко била по спине, заставляя жаться к валуну, но уже не помогала прийти в себя. Тогда Узумаки втянул воздух через нос. — Саске, Саске... — произнёс он, чувствуя, как перекатывается у ног хвост. — А ты же вон как хорошо на суше... пойдём со мной, а?.. Саске действительно помолчал, будто размышляя, но на самом деле ему просто не хотелось вновь напрягать елозившие в горле связки. — Нет, — ответил он. — Там — хорошо. Там — брат, — пояснил он, поглаживая валун и вслушиваясь в реакцию Наруто, который не понял. И наверняка не поймёт сразу... Саске не знал альтернативу в человеческом языке, способную объяснить, что именно связывает его с морем. Поэтому он нашёл именно такое слово — обесцвеченно-нейтральное, неправильное, но самое близкое по смыслу ко всему остальному. Нечто, с чем родился из одного чрева, нечто, чего нет ближе и роднее, правильнее. Нечто, которое тоже ты, но которое словно что-то обратное, дополняющее. И чувство к этому нечту текло по венам быстрее и ощутимее, чем кровь. И куда ни скройся, в какой поток ни войди — везде оно, вездесущее, настоящее. Саске сымитировал человеческий вздох, перенимая чужие привычки, а Наруто так и замер, пытаясь сообразить. — То есть как — брат? — а затем мотнул голову, отгоняя отвлекающие мысли, и вернулся губами к прохладной коже, позволяя Саске не отвечать. И вправду, не один же Саске такой на всё белом свете... А тот выгнул брови, осознавая, что Наруто так и не понял. Да и не смог бы понять... У людей нет таких чувств. Таких понятий и слов. Им не знакомо это ощущение, и нет смысла винить в этом кого-то одного. Он совсем замер, как неживой, даже хвост перестал дёргаться, спокойно лёжа у Наруто в ногах, и тот не обратил внимания на общий упадок тонуса у существа. Исследовал он кожу теперь как-то жадно, хмурясь от назойливых мыслей, и не почувствовал, когда перепончатые пальцы предупреждающе сжались на его волосах. А затем коснулся языком всё так же мерно вздрагивающего живота. Саске охнул — не по-человечески, так, словно вздохнуло море под тяжёлым кораблём, и очень быстро ухнул спиной за валун, скрываясь в море и случайно мазнув бесконечно потянувшимся за ним хвостом по человеческой скуле. Наруто отступил, чуть не упав, и долго наблюдал, как пытается скрыться под водой непомерно длинный хвост, совсем отстранённо перехватив свою скулу и подумав, а что, собственно, было не так. Саске охнул, словно Узумаки переломал ему кости, но последнее прикосновение даже не было навязчиво тяжёлым. Когда на мгновение перед водной гладью показался и тут же исчез, плашмя шлёпнув о поверхность, перепончатый плавник, Узумаки уже успел смириться с тем, что тому надоело играться и что он сейчас либо сожрёт его на месте, либо и вовсе уплывёт, не попрощавшись. И второе было хуже только в том плане, что тогда Наруто пришлось бы ползти обратно к берегу. А ноги не слушались, всё-таки стянутые судорогой. Перспектива остаться здесь до утра не прельщала... Он вдохнул. И не успел выдохнуть, наблюдая, как прямо перед ним снова поднимается из воды лицо Саске, в самом начале напугавшее его до пляшущих в глазах чёртиков. Его рука нашла руку Наруто под водой, перехватывая и снова потягивая к своему животу. Узумаки лишь пронаблюдал, как отозвалась кожа мутноватым из-за воды импульсом, и улыбнулся краешком рта, не понимая, что хочет сказать Саске. И тот пояснил, коротко, но твёрдо: — Сердце. Наруто вздрогнул, когда гладкая ладонь надавила на его собственную сильнее, заставляя почувствовать. Верно... Вот почему так мерно вздрагивала, пульсируя, кожа. У Саске сердце не в груди, а... Узумаки как-то тоскливо заглянул ему в глаза, понимая, насколько тот, оказывается, уязвим. Он пару раз бывал в тяжёлых передрягах, участвовал в пьяных драках пиратов, и те били совсем нечестно — в лицо, в пах, под колени. Но больше всего они любили бить в живот. Под солнечное сплетение. Туда, где... Он неосознанно огладил это место подушечками пальцев, примеряясь к пульсу. Такой спокойный. Должно быть, у них не бывает такое, что от чувств захватывает дух... Саске не стал возражать, что бывает. Ведь Наруто всё равно не поймёт и этого: он никогда не обнимался с морем, становясь с ним единым целым. Узумаки наблюдал, как Саске чуть опустил голову, словно размышляя, а затем поднял глаза, едва приблизившись и, не рассчитав, снова мазнул хвостом по человеческим ногам, но Наруто даже не пошатнулся, улыбнувшись шире. Существо замерло перед ним, недоумённо смотря на улыбку, а затем так же, как и он только что, заглянуло ему в глаза. Саске сказал только одно: — Теперь не лечу, — а затем слишком быстро пресёк расстояние, касаясь своими губами сухих, потрескавшихся губ Наруто. Тот рвано вздохнул, но не отстранился, даже наоборот — подался навстречу. Голова закружилась, зациклив на этом отчётливом «не лечу», и Узумаки успел выхватить ладонь с холодного живота, чтобы ненароком не надавить, и сжал в пальцах ускользающий, колючий из-за чешуинок бок. Губы обожгло, а на языке остался вкус, который нельзя было сравнить с чем-то, кроме морской соли. Горький, яркий, вяжущий и нёбо, и губы, и вкусовые рецепторы. Наруто задохнулся, не зная, как реагировать, а потом вдруг вспомнил, как хотел пить, и жадно ответил на поцелуй, будто иссушающая его соль могла удовлетворить жажду. Саске не умел целовать так, как целовал человек, и он касался его по-своему легко. Поцелуй становился терпким, нестерпимым для Наруто, и тот очень запоздало понял, что задыхается, резко отпрянув и перехватив ладонью судорожно сжимающееся в спазмах горло. Саске глянул на него, но не так, как смотрят хищники на своих жертв. У Узумаки вся жизнь перед глазами в этот момент промелькнула: он же совсем ещё молодой, толком ничего не знал и не видел... Мысли бились пульсацией в черепушку, и Саске пришлось покачать головой, чтобы пресечь их и показать: он не собирается убивать. Но Наруто задыхался. Он не знал почему, но было ощущение, будто в лёгких вдруг образовалась вода, и она лезла из него, заставляя захлёбываться, хотя в горле было невероятно сухо, словно он наелся раскалённого песка. Саске слышал, как задыхается человек, а потому медленно опустился под воду, перехватывая его вторую руку и потягивая за собой. Реальность ворвалась в Наруто слишком резко и яростно. Он сразу услышал, как ревёт море, почувствовал, как его бьёт озноб, а ветер хлестает и толкает, подначивая приложиться о валун светлой головой. Было невероятно шумно: вода поднималась чуть поодаль тёмными сгустками пены и совсем почерневших волн, переплетаясь в каком-то известном только ей танце, и Узумаки сдавленно вскрикнул, сдержавшись, чтобы не зажать уши руками. Он стоял здесь, почти у самого выхода в море, среди бушующего шторма — и до сих пор был жив, захлёбываясь собственным необходимым сейчас кислородом. Саске потянул его настойчивее, и у Наруто не осталось сил, чтобы сопротивляться. Он ушёл под воду так же легко, как незадолго до этого гибкое существо, до последнего надеясь, что толща будет отторгать его, изрыгать, как инородный предмет, но она согласно поддавалась на его безропотное повиновение, и Узумаки зажмурился, пережимая губы в тонкую линию. Резко стало тихо, и он подумал, что всё кончилось и он умер, даже почти расслабился, выпуская выскальзывающую ладонь, но вторая подобная коснулась его щеки, словно прося, чтобы он открыл глаза. И он открыл, готовый встретиться лицом к лицу с пастью морской бездны. В глаза ударила безбрежная синь, и даже больно не было от морской соли. Было спокойно и легко; бежали по понятным только им течениям маленькие рыбки, тянулось ниже и дальше что-то крупнее и внушительнее. Тут и там приветливо покачивались разноцветные водоросли, прячущие безразличные глаза притаившихся мелких хищников, и Наруто вдруг понял, что больше не задыхается. Он удивлённо заглянул в глаза Саске, теперь улыбающемуся совсем не по-человечески — словно одними только перламутровыми глазами, — но искренне и открыто, и выдохнул, словив пальцами маленькие и крупнее пузырьки, как до этого ловил белёсый пар, там — на самом берегу моря. Было действительно слишком спокойно. Он поднял голову, всматриваясь туда, где поверхность моря билась, вгрызалась пеной в безразличную синь, и удивлённо вытянул лицо. Вдруг отпала необходимость говорить, и сердце не стучало больше бешено в горле от переизбытка эмоций. Саске слушал человеческие мысли и с удовольствием отмечал, что они успокаиваются, лишаясь ненужных сложных абстракций, становясь такими же тягучими и правильными, как у него самого. И теперь ничего не нужно объяснять, показывать или говорить. Море само подскажет. Покажет. Расскажет. Наруто не дышал, но и не было теперь ужасной ноющей боли в грудине от недостачи кислорода. Он снова перевёл взгляд на Саске, затем — ниже и наконец рассмотрел его хвост, чуть свёрнутый в лёгкую спираль для балансировки. Волнение снова коснулось его: это было что-то личное, что-то интимное для него, и он жадно изучал глазами каждый сантиметр вытянувшихся в воде изящных плавников. Он был длинным, упругим и величественным. Наруто показалось, что даже само море отступало перед мощью сжатых в полукольцо мышц. Вдруг стало так же правильно подплыть к нему и касаться ладонями и ногами, не получая сопротивления. Саске может в любой момент отплыть, просто один раз двинув плавниками, но он не делал этого, прикрывая глаза. Наруто коснулся губами его вздрагивающих жабр, чувствуя, как они вот-вот оставят еще пару ссадин на губах с никуда не исчезнувшим солёным привкусом. Провёл ладонями вдоль гибкого тела, чувствуя, как извивается оно в воде, но не так отчаянно, как пойманная в сети рыба. Это была стихия Саске. Он не боялся и, наверное, не умел бояться, а потому заскользил перепончатыми ладонями по одежде Наруто в ответ, с интересом исследуя новые ощущения от шершавой ткани. Узумаки чувствовал, как ускользает сознание. Чувствовал и поэтому даже не целовал, а утыкался губами в прохладную кожу, желая зацепиться ощущениями за неё и не давать себе отключаться. Но Саске уже слышал тихий белый шум, заполнивший разум человека. Посмотрел на него, понемногу убаюканный пульсацией моря, и обнял — точно так, как обнимал моря и подводные ручейки, рыбок и угрей, оплетая хвостом застывшие в нерешительности ноги. Было тяжело сосредоточить себя на одном каком-то ощущении, не раскидываясь на всю ширь морской глади, а потому Саске ткнулся лбом, совсем по-человечески, в дрогнувшее плечо. Наруто улыбнулся, закрывая глаза. Правы были все эти идиотские байки. И морские дети вон существуют, и в губы целуют, и утаскивают на дно... Может, теперь шторм успокоится. Но под водой и без того было тихо и спокойно. Шторм был только сверху: море скалилось на непрошенных гостей, готовило утробу, намереваясь проглотить и пережевать. А здесь всё жило: гармонично, соразмерно. Так, как и должно было быть. Наруто вытолкнул сквозь зубы последний воздух. Пузырьки получились совсем маленькие и незначительные, растаявшие почти тут же, у его губ. Саске, обнимающий его, вздрогнул, но не отстранился, будто желая сделать Наруто такой же полноправной частью себя, как и всё, что окружало их. Тогда Узумаки и разжал стиснутые кулаки, окончательно позволяя сознанию выскользнуть из собственных ладоней и точно так же растаять в непоколебимой синеве, как и последнему кислороду, улыбаясь возникшей лёгкости во всём теле. И, на самом деле, понял он чуть погодя, в этом не было ничего по-настоящему страшного.

***

Очнулся он только тогда, когда над его ухом любовно выругались, а затем хорошенько огрели звонкой оплеухой. — Разлёгся, болван! Поднимай свой зад. Нам ещё на корабль плыть. Наруто поморщился, тут же перехватив занывшее от боли ухо, но глаз не разомкнул. Какое-то неприятное остаточное чувство тянуло в глотке, и всё, что он смог сказать, было: «Воды». — А? — переспросила Сакура, поддев носком ботинка его бок. — Что ты там пищишь? — Воды, говорю, дай! — прохрипел он, разозлившись и подцепив её за щиколотку, да только она увернулась, ещё больнее ткнув сапогом. Узумаки зашипел, приподнимаясь, и разлепил глаза. Море было неестественно гладким и спокойным. Даже ленивые волны, извиняющимся жестом оглаживающие берег, были какими-то выцветшими, ненастоящими после вчерашней бури. На горизонте медленно разливался рассвет, и Узумаки снова поморщился, поднимаясь на ноги, а потом осматривая берег на предмет своих сапогов. — Мне из-за ваших тупых россказней сны идиотские снились, — процедил он сквозь зубы. — Идиотам — идиотские сны, — хмыкнула и философски протянула Сакура, нарочно отопнув его сапог подальше и храбро встретив уничижающий взгляд. Затем выудила из-за пояса флягу и кинула в парня, усмехнувшись. — Пей, салага. А то, того глядишь, окочуришься. Кто будет палубу драить? — Ты так много болтаешь, — ответил он просто по привычке, перехватив флягу и быстро откупоривая её, — что всю палубу уже своими слюнями вымыла. Девчонка усмехаться не перестала, сощурив глаза, а после и вовсе отведя взгляд. Выглядела она лучше. Ямато видно не было: скорее всего, он уже уплыл к кораблю. Наруто метнул в ту сторону хмурый взгляд, отмечая, что у того мачта чуть накренилась и паруса кое-где сорвало. Но в целом... сойдёт. Он простонал, покачнувшись на ногах и обнаружив, что никакой воды во фляге не оказалось. Эта девчонка... — Не то? — переспросила она будто бы понимающе, а затем кинула вторую флягу, увесистее. — Держи, щенок. И не смотри на меня так, будто я мамку твою на корм акулам пустила. Узумаки никак не прокомментировал её слова, недовольно ловя себя на мысли, что ему даже хуже, чем от очередной пышной попойки. Вечер был сумасшедшим, ночью задувал ледяной ветер. Ещё эти странные сны... — Я же говорил, что всё это байки, — жадно осушив флягу, вынес он вердикт. — Никаких детей моря нет. И не сожрали они никого, видишь: море теперь ласковое, как баба. Сакура что-то съязвила на замечание о бабах. — Ты меня не подбивай на ругань! — чуть не выкрикнула она, а потом сказала тише, примирительно: — Если они не сожрали тебя, это ещё не значит, что они никого не жрут. Просто ты у нас... специфичный, — она красноречиво окинула его взглядом, а затем снова усмехнулась и кинула в него едва обсохшими сапогами. — Собирайся, говорю. Жрать охота, а еда на корабле. Наруто снова хотел ответить, но не стал. После воды резко вернулся стимул к жизни, так что он просто заткнулся и начал молча натягивать сапоги, уверенный, что им ещё хватит времени на взаимные полулюбовные пререкания. — Ты на мне плывёшь или я на тебе? — почти ласково усмехнувшись, переспросил он, сощурившись и глянув на Сакуру. — Ты балласт, ко дну только потянешь, — поморщилась она. — Ну да... проще мне на тебе, ты же у нас... ну, того... — он медленно провёл ладонью по собственной груди, выпрямляясь, а затем расхохотался, выворачиваясь из-под третьей фляги, кинутой в него. Даже с песка её поднял, чтобы выпить ещё живительной влаги. — Задолбал! — в сердцах крикнула она, а затем яростно отобрала у него все три фляги и направилась к морю. Наруто медленно двинулся следом, вдыхая свежий утренний воздух полной грудью. Да... такое море ему явно нравилось больше. Спокойное, умиротворённое... Он установился у самой кромки облизывающихся волн, и замер, повернув голову куда-то в сторону. Сакура не обратила внимания, заходя дальше и громко ругаясь сквозь стиснутые зубы на холодную, чересчур бодрящую воду. Узумаки качнулся, но шаг так и не сделал, задумчиво разглядывая тёмный, безучастный, не развороченный даже ночным штормом валун. Наруто сделал шаг назад и намеренно отвернулся, перехватывая ладонью застучавшее в горле сердце. Да ведь привиделось просто... С кем не бывает. Видать, больной разум выхватил в штормовой темени валун, а потом вбросил выцветшую картинку в подсознание, и то отыгралось ночью по полной. Сделав над собой усилие, Узумаки подавил ленивые воспоминания, заворочавшиеся в мозгу. Сон казался на удивление ярким, но в каких-то местах смазанным. А иначе объяснить было нельзя. Наруто даже глянул ради интереса на собственную ладонь, повертел ею, но не обнаружил никаких следов и доказательств реальности ночных событий. Даже усмехнулся глупым мыслям. — Ну ты там врос, что ли?! — не выдержала Сакура, отошедшая достаточно далеко, но всё ещё борющаяся с собой, чтобы заставить себя плыть дальше. С Наруто плыть было легче: можно ругаться на него, скрывая зубную дробь за яростью и ненавистью. — Вали сюда! — А... да, — опомнился тот, даже не огрызнувшись в ответ, опустил ладонь и решительно зашёл в море, распинывая его сапогами. А потом снова остановился, упрямо отводя взгляд от валуна. Вспомнились события вчерашнего вечера, гул в ушах, отрешённо-насмешливый тон Ямато... Слова, которые в душу не запали особо, а теперь поднимались и бунтовали. Узумаки криво усмехался самому себе, но делать было нечего: осталось только проверить. Чего он боится? Что это окажется правдой или что, наоборот, глупой выдумкой? Ну да, неведение же легче... Он выругался, закрывая глаза и делая над собой чуть ли не самое огромное усилие в своей жизни. А потом, совсем нелепо под пристальным взглядом Сакуры, потянулся кончиком языка к своим губам, уже чувствуя, как его отпускает нелепый страх. И как он, насмехаясь, поднимается снова, оставаясь налётом на выцветшей, враз потускневшей ухмылке. Наруто сорвался с места, быстро настигая Сакуру, хватая её за ладонь и утягивая дальше, к кораблю, хмурясь и не реагируя на её слабую ругань. Море под ним податливо расходилось, совсем выдохшееся за ночь. Даже почти не сбивало и поддерживало, когда дно наконец ушло из-под ног. А Наруто закрывал глаза и чувствовал, как гудит под ним неприветливая глубина, зазывая; как прячутся за разноцветными водорослями сотни маленьких изучающих глаз. Он вздрагивал, специально глотая и выплёвывая солёную воду, чтобы отвлечься. Грёб изо всех сил, пытаясь спрятать кончик языка под самим собой. Даже пытался вспомнить привкус пресной воды, но ничего не помогало. Солёная вода касалась его губ и выцветала на них, совсем невыразительная по сравнению с тем, что навсегда застыло несмываемым налётом терпкой морской соли. Налётом солёного поцелуя. Он едва не завопил, когда наткнулся рукой на верёвочную лестницу, сначала подталкивая на неё Сакуру, а затем и сам, слишком энергично, забираясь наверх. Море молчало, тоскливо наблюдая за тем, что так и не смогло получить. Зря только рычало, кусаясь, весь вечер и всю ночь. Наруто намеренно не обернулся на покинутый берег, огрызаясь на очередную колкость Сакуры и смеряя её выразительным насмешливым взглядом. Так проще — в кругу других людей проще. И нет этой синей зовущей глубины... Нет чёрной мути и гармоничного, единого организма моря, пульсирующего под пальцами мерно вздрагивающим животом. Нет рёва и гула — там, за пределами бесконечной синевы. Нет тугой упругой спирали мышц, стремящейся слиться воедино. Наруто хотел обернуться. Он даже выругался, вгрызаясь в горлышко бутылки с мутным ромом, но так и не повернул головы, широко расставляя ноги и вслушиваясь в короткие, отчётливые приказы капитана. А море вздыхало, покачивая корабль, и тоже не оборачивалось. Не оборачивалось туда, где, чуть поглаживая скользкий морской налёт, неподвижно сидело, внимательно наблюдая, смиренное морское существо — сама сущность его, не скрывая горькой нечаянной усмешки. Верно... Люди никогда не поймут. У людей нет... таких альтернатив. Когда якорь медленно двинулся вверх под смех потрёпанной команды, Наруто всё-таки кинул взгляд на валун, хмурясь и ругая себя за малодушие. И не увидел, как секундой до, яростно ударяясь о слишком спокойную воду, скрылся под морской толщей переливающийся на солнце изящный плавник.