Кошачья мята

Приобрести кошачью мяту казалось хорошим почином для будущей шутки: когда взгляд упал на яркие флаконы в рядах товаров для домашних питомцев, Дазай без колебаний прибавил их к выбранному спиртному. И рассмеялся с мыслью о том, что, пожалуй, они могли бы понравиться Ацуши, словно тот был одним из котиков, которых часто прикармливал директор Фукузава. Мята должна привлекать кошек, делать их ласковыми, помогая воспитать. А воспитывать тигра — тот еще нелегкий труд, хихикал в кулак Дазай. Он уже был не совсем трезв, и идея приобретения казалась выигрышной вплоть до возвращения в общежитие. Распив несколько бутылок пива, от чего мысли обрели не еще большую путанность, а некоторую ясность, Дазай опомнился: слишком уж много он в последнее время думает об Ацуши. Который вряд ли адекватно способен воспринять шутки, способные выставить его нелепым или смешным перед окружающими. Слишком уж он раним в глубине души. Не желая больше ни испытывать, ни сердить его, Дазай свинтил пробку с пахучей мятной настойки. Ее ядовитый цвет напоминал собой концентрированную отраву. Дазай сделал глоток, второй, третий. Противно, но не хуже того, что Дазаю приходилось пробовать. Травяной привкус эфиром щекотал нос — почти до слез. Одним огромным глотком Дазай набрал пряную жидкость в рот, ловко сглотнул ее. И по-настоящему захмелел. Его пробудили сопение и шорох, но Дазай не сразу осознал, что уже не спит — Ацуши был совсем рядом, в комнате, где оставивший жуткий беспорядок после пирушки Дазай забыл погасить свет. Происходящее казалось продолжением сна из-за странных движений кошачьих ушей на чужой голове. Постоянно облизывающий губы Ацуши не проявлял ни малейшего интереса к опустошенному флакону, а совсем по-кошачьи склонился над футоном Дазая, по полу подполз к самому лицу, продолжая шумно принюхиваться. Удлиненные клыки блестели между его губ. Хвост отбивал по полу звучную дробь, заставляя пустые бутылки музыкально позвякивать. Ацуши выглядел так, словно вознамерился сделать из Дазая свой поздний ужин, и желание его смотрелось столь серьезным, что Дазай позабыл — благодаря дару своим прикосновением мгновенно стереть все проявления тигра в человеке это никогда не произойдет. В его памяти пронеслись странные, явно написанные на любителя истории, в которых окончание жизни в желудке возлюбленного не представлялось отвратительным делом. Воскресив несколько особо запомнившихся сцен, Дазай поймал себя на мысли, что подобная смерть была бы в случае нападения тигра не такой уж болезненной и долгой. Но пока он отвлекся на эти размышления, Ацуши скользнул вперед и крепко прижался ртом к его губам. Так властно и горячо, что Дазай успел лишь ахнуть. Мгновение спустя Ацуши уже отстранился, но только затем, чтобы переставить ногу в поисках опоры и, перекинув ее через Дазая, почти тут же свалиться сверху. Его способность развеялась стремительно, будто наваждение. И тигриным ушам, милым, будто приобретенным в магазине игрушек, не потребовалось много времени, чтобы пропасть из встрепанной прически Ацуши. Его выступающие за губы клыки вернули прежний размер, сделавшись не опаснее тяжести чужого тела, под которым теперь неловко дышалось. Концентрация дала бы сил на четкий, способный сбросить Ацуши прочь, удар, но Дазай обмяк, не в силах пошевелиться. И виной тому были странный взгляд и та осторожная недоверчивость, с которой Ацуши медленно коснулся пальцами своих губ, явно недоумевая — с чего бы он вдруг только что соприкасался ими со ртом Дазая. Обеспокоенность, что это самое соприкосновение кажется Ацуши отвратительным, почему-то отозвалась болью, как если бы кожу вспороли во время боя. Но даже и ощущая его, Ацуши сохранял неподвижность, заставляя Дазая в безмолвности недоумевать — с чего его вообще вдруг волнует чье-то впечатление о себе? Его, привычного напоказ как можно чаще утирать ноги о чужие чувства, лишь бы лишить оппонента возможности перевести тему на свои собственные, нарочито скрупулезно припрятанные от чужих глаз и чужих насмешек. Если бы Ацуши сейчас хотя бы улыбнулся, Дазаю стало бы легче сделать вид, что их вовсе не существует. Чувствуя, как тело наливается жаром под телом Ацуши, Дазай решился на объяснение. — Я хотел... — Дазаю непривычно вести разговор. Он теряет понимание того, чего же на самом деле хотел, а горячее, прерывистое дыхание Ацуши на лице будто усиливает опьянение — язык тяжелеет, бессильный вытолкнуть изо рта слова о том, что намеревался использовать Ацуши, чтобы просто… Просто он не то чтобы желал этого поцелуя, включив его заранее в свои планы, но тот вовсе не был неприятен. Скорее — понравился. Если же Ацуши впрямь хочется выразить свое негативное мнение по этому поводу прежде, чем он будет позабыт подобно многим пьяным ошибкам — пусть получает свою возможность. Иногда нужно выплеснуть раздражение, чтобы потом не таить неприязни. Но почему же Дазай ничуть не склонен переложить вину в случившемся на самого Ацуши, от которого и исходила сейчас активность? Ведь вряд ли тот способен без признания или подсказки догадаться о мяте. Может, Дазай не сделал этого, боясь, что такое обвинение сильно скажется на Ацуши, разрушив его изнутри? Закомплексованного, неловкого, уже и раньше будто бы тянувшегося к... От мысли, что он всегда нравился Ацуши, Дазаю стало совестливее. Сглотнув слюну с легким лимонным привкусом, он смежил веки, готовый к любому развитию событий. Но только Ацуши неловко и осторожно прикоснулся к щеке — тут же почти испуганно выдохнул. То, что догадки Дазая оказались как всегда верны, не изменило того, что мир вокруг расплылся душным вкусом кошачьей мяты. Поскольку ясно: Ацуши никогда теперь не позволит притвориться, что этого прикосновения, такого полного чувств, никогда не случалось. Доброжелательность умалилась, почти оттесненная резкой потребностью самому возмутиться этим… Но даже этого не случилось, стоило Ацуши невнятно выдавить из себя: — Извините. С жадностью вновь соединяя их рты.