Иногда я слышу его голос.

Порой он меня раздражает. Например, когда я вижу, как он в очередной раз подкалывает Фрайпана на тему их отношений с Брендой, когда не укрывается одеялом перед сном и просыпается простудившимся, забывая о холодных ночах у побережья, или когда он забывает снять обувь перед тем, как пробежаться по берегу, а потом долго сидит у костра, доставая песок из-под подошвы. В такие моменты, я обычно оказываюсь рядом, стоя за его спиной, и в который раз напоминаю, что я ему говорил. После прибытия в Гавань всем стало на меня плевать. Боже, да им стало на меня плевать ещё когда они бросили меня в ПОРОКе. Конечно, я понимаю, что им надо было спасаться и прочая лабуда, которую обычно говорят в таких случаях, но мне было обидно. Я чувствовал, что меня бросили. Всеми фибрами души. И, когда мы были уже здесь, я хотел высказать им всё своё недовольство, но у меня не получилось. Я для них как будто больше не существовал. Я пытался общаться с Минхо, но этот шанк упорно меня игнорировал. Обычно он просто недоумённо крутил головой, комментируя вслух свои действия чем-то вроде: «С каких пор я слышу чей-то писк под своим ухом? Назойливые мухи, чтоб вас гриверы драли!» Такое ощущение, что он просто не хочет меня слушать, чёртов китайчонок. А ведь я здесь, придурок! Даже могу тебя ударить, если захочу. Но я не хотел. Они оставили меня, потому что я стал шизом. Но если это так, почему сейчас я всё понимаю? Я рассуждаю, я говорю, я бегаю. Вы, чёрт возьми, видите? Я могу бежать! Но им было плевать. И всё, чего я хотел, это чтобы они вновь видели во мне того Ньюта, которым я был до Вспышки. Того Ньюта, который помогал бежать из Лабиринта, помогал Минхо освободиться от ПОРОКа. Того Клея, которого они любили. И которого теперь они просто не замечают. Однако, всё было бы ещё хуже, но был он. Мой милый Томми. Который, почему-то, единственный ещё как-то на меня реагировал. Знаете, у меня сложилось впечатление, что мне объявили бойкот. И я мог ещё в это поверить, ведь в последнее время я натворил много вещей. Но не он. Он никогда не поступил бы так со мной, и я безумно ему за это благодарен. Впервые он ответил мне, когда прочитал моё письмо. Если честно, это вообще моё первое сознательное воспоминание: то, как Том, в одиночестве, сидит на бревне, читая исписанные моим кривым почерком страницы. Его глаза бегали по строчкам, иногда он улыбался, на каких-то словах даже испустил лёгкий смешок, но уже на второй странице он начал плакать. Чёрт, я совру, если скажу, что я не плакал вместе с ним. Я сидел рядом на корточках и, если честно, жалел, что отдал это письмо, ведь я мог сказать всё лично, когда мы прибыли сюда. Просто не успел. Томми дочитывал последние строки, когда его слеза упала на бумагу, заставляя буквы в словах «будь счастлив» начать расплываться. Я осторожно опустил руку на его плечо, когда Томас дочитал письмо и прикрыл рот рукой, заглушая всхлипы. Я чувствовал, как он трясётся, но не знал что сказать. И я уже не знаю, правильно ли я сделал, что тогда не промолчал. — Я всё ещё ревновал тебя к Терезе, поэтому решил, что если назову тебя «дружище», это сделает тебе больно, — я горько усмехнулся, но не собирался останавливаться. — Я, если честно, до последнего хотел переписать письмо, если бы мы выбрались тогда, но не успел. Думаю, что мне всё же стоило сказать, что ты никогда не был для меня просто другом. И в этот момент я услышал, что Том перестал плакать. Он просто замолк, дрожа всем телом, видимо, не желая выдавать свои эмоции. Но я их чувствовал. И чувствовал особенно остро, когда Томми повернулся ко мне. От неожиданности я отпустил его плечо и упал прямо на песок, всё ещё не веря в то, что кому-то на меня не плевать. Что Томми на меня не плевать. — Ты кусок кланка, если так думал. Я не успел ничего ему сказать, как Том растворился в толпе людей у костра. Он сел где-то возле Бренды, переговариваясь о чём-то. Он вновь сделался весёлым, а слезы будто мгновенно высохли на его лице. И только я видел, как дрожат его руки, когда Томас пытается спрятать их в рукава кофты. Тогда он начал говорить со мной чаще. Точнее, я разговаривал постоянно, комментируя все происходящие в лагере события, тем самым пытаясь почувствовать себя причастным к ним. А Томми просто был рядом. Ну, или это я был всегда рядом с ним. Это для меня уже значения не имело: главное, что он был. «Боже, ты видел как Бренда поправилась?» — «Думаю, она просто беременна» «Минхо снова пытается обучить Гава новым командам» — «В прошлый раз после команды "апорт" он чуть не укусил его за яйца» «Ты в курсе, что та девушка на тебя запала? Она смотрит на тебя каждый раз, когда ты отворачиваешься» — «Поэтому я никогда на неё не смотрю» Я не чувствовал от Томаса холода к себе, не чувствовал равнодушия или отвращения, но также я не мог сказать, чувствовал ли я от него тепло. И именно этого мне недоставало. Я хотел вновь услышать, как он говорит моё имя или то, что он за меня волнуется. Что угодно, что давало бы мне надежду на то, что я ему не безразличен, но он ничего мне не говорил. — Чёрт, какой аромат с кухни! Что Фрайпан готовит на этот раз? — на самом деле, это были мысли вслух. Я остановился как вкопанный, проходя мимо помещения, где Зиг жарил что-то на огне. Но почему-то Том решил мне на это ответить. — Судя по запаху, это будет запечённая форель. Я не знаю, кто из нас больше удивился его ответу мне, но Том почти сразу прошёл мимо, видимо, не собираясь дальше со мной разговаривать. Почему-то сейчас его ответ был не таким, как обычно. Я чувствовал свою вовлечённость в происходящее и то, что Том тоже чувствовал то же самое. И хоть мне было немного обидно от того, что больше он ничего не сказал, я старался не придавать этому значения. — С кем ты говоришь, Том? — Фрайпан отвлёкся от готовки, подняв голову на проходящего мимо Томаса. — Да так, сам с собой, — бросил он, не сбавляя шага. Старался. Но это было в сто раз обиднее. А потом он сам пришёл ко мне. Я сидел на прибрежных скалах во время одного из рассветов, глядя на то, как солнце медленно поднимается из-за горизонта. Томас просто сел рядом и, как ни в чём не бывало, потянулся, широко разводя руки в стороны и чуть не сбивая меня со скалы. — Эй, а если бы я упал? — Я бы тебе не позволил. Я удивлённо вскинул брови вверх, не ожидая от него хоть какой-то реакции. — Вау, Томми, ты со мной говоришь, — я не сдержал счастливой улыбки, но она быстро исчезла, когда я увидел, что Томас совершенно не рад. — И это меня пугает, — тихо отозвался он, глядя себе под ноги. — Почему? — спросил я. — Потому что так не должно быть, — тяжело вздохнул Том, закрывая глаза и подставляя лицо восходящему солнцу. — Но ты разговариваешь, — уголки моих губ поползли вверх, чувствуя, как воздух становится теплее. — Да, я с тобой разговариваю, — впервые улыбнулся он мне в ответ. Мы стали общаться чаще. Ночью, когда все уже засыпали, во время работы, когда Тому нужно было прополоть огород или нарубить дров для костра, или во время выходных, когда он иногда уходил в лес, чтобы наесться растущих там ягод и фруктов. Говорили обо всём на свете, обсуждая последние новости. Я пытался поговорить с ним в присутствии других ребят, но он не отвечал. Как и не отвечали мне они. Это было их первое собрание на обустроенном месте. Я говорю «их», потому что они будто вычеркнули меня из списка Глэйдеров, хоть я тоже стоял там, рядом с ними, рядом с Томми. Они поднимали бокалы, произнося тосты за «счастье», «любовь» и «здоровье». И, я думаю, веселье, которое они устроили, продолжалось бы ещё очень долго, если бы не пришло время тоста Томаса. Когда ему дали возможность говорить, все замолчали. Никто не был готов к тому, что он скажет, я в том числе. — Дорогие друзья! — начал он. Уже в этих двух словах я почувствовал, как дрожит его голос. Сначала я подумал, что это из-за пронизывающего до костей холода, который окружал меня, но, Боже, я такой глупый. — Я знаю, как это было сложно, но мы победили. Все мы, — он обвёл взглядом присутствующих, но я остался незамеченным в его тени. — Все, кто добрался до Гавани. Я сглотнул. Многие не добрались. Некоторое время назад Минхо предложил поставить недалеко от лагеря камень, как в Глэйде, на котором будут высечены имена погибших, как память. Все поддержали эту идею, в том числе и я. Но я ни за что не смог бы занести руку и внести туда чьё-то имя, потому что я до сих пор не могу смириться с тем, что кто-то погиб в попытке добраться сюда и так и не смог это сделать. А Томас всё продолжал говорить: — Я хочу вспомнить тех, кого с нами нет, — я чувствовал, с каким трудом ему дались эти слова. «Оно и неудивительно», — горько усмехнулся я. Ведь он не сумел спасти Чака, позволил умереть Уинстону и Алби. А ещё Томас оставил в том огне Терезу. Он как раз перечислял их всех, пока я молча глядел на его лицо, на котором плясали языки пламени от костра. Смотрел до тех пор, пока следующее сказанное им не заставило меня замереть от ужаса. — Но помимо прочего, в этом году я потерял своего Ньюта. — Том, нет! Пожалуйста! Томас, прошу тебя, хватит говорить всем, что я мёртв! — я кричал. Громко кричал, но Томми лишь прикрыл глаза, пытаясь игнорировать мои крики, и продолжал говорить. Ребята недоуменно уставились на него. — И я не знаю, как вам сказать об этом, чтобы вы не посчитали меня психом или шизанутым, но… иногда я всё ещё слышу его голос. Знаете, это было странно. Сначала я думал, что Томас сошёл с ума. Потом решил, что с ума начал сходить я. И только потом до меня дошло, почему Минхо не замечает моих подначек, ветер не колышет мои волосы, а Томми, порой, плачет по ночам. Мой чёртов Томми плакал почти каждую холодную ночь, когда забывал накрыть себя одеялом, несмотря на мои вечные напоминания. Тот, который сидел со мной на скалах на рассвете, считая, что говорить со мной неправильно. Тот, что сейчас сказал, что я его Ньют. Ньют, который мёртв. Я был рядом, когда Том писал имя Терезы на камне. Был рядом, когда он отказал Минхо в предложении самому написать моё имя. Томас лишь поджал губы и покачал головой, ничего не говоря, но Минхо и не спрашивал. Я бы не смог написать его имя. Я бы не смог поверить в то, что Томас мёртв. Как и он не верил в то, что мёртв я. Теперь, когда Том снова начинал плакать ночью, я хватал его за руку, переплетая пальцы, приобнимал его за плечи, или, порой, оставлял невесомый поцелуй на его губах и он успокаивался. Я не был уверен, что он чувствует, что я делаю, но надеялся, что он себе это представляет. Я просто хотел показать ему, что я здесь. И я был уверен, он это знал. — Я думаю, что ты просто не был готов к тому, чтобы узнать правду, — как-то сказал он мне, когда мы сидели в общей комнате незадолго до отбоя. Никого не было, так что Том мог говорить со мной без опаски быть названным «сумасшедшим». Из-за меня все бы решили, что он сходит с ума. — А ты был готов? — горько усмехнулся я. — Я никогда не буду готов признаться себе в этом. Порой, я забываю, что тебя нет, — Томас повернулся в мою сторону, осторожно придвигая ко мне свою руку. Я накрыл её своей ладонью, переплетая наши пальцы. — Тогда представь, что я есть. И он представлял. А благодаря ему, я верил в то, что я существую. Если он слышит мой смех, если он чувствует мои прикосновения и если он может разговаривать со мной, то какое мне есть дело до того, что остальные не могут? Мне достаточно одного Томми для того, чтобы чувствовать себя живым. — Минхо, — Томас подошёл к своему другу, сидевшему на берегу Гавани. Азиат смотрел на отплывающий в Город корабль, на котором Хорхе и остальные уехали за припасами, в поисках новых полезных им вещей или живых людей. — Что? — повернулся он к Тому, наблюдая за лёгкой грустью в его карих глазах. — Сегодня ведь год с того момента, как... — эти слова дались ему с большим трудом, поэтому Минхо закончил за него: — Ньют умер, да. — Я всё ещё иногда слышу его голос, — сказал он после недолгого молчания. Минхо ничего ему не ответил, потому что знал, что ему не надо ничего говорить. Он никогда не поймёт, какого это — потерять любимого, как потерял меня Томас. И он никогда не поймёт, какого это, потерять Томаса, как потерял его я, предательски перестав дышать там, возле ПОРОКа, с пулей во лбу, выпущенной рукой моего любимого человека. И Томас ушёл. Теперь он всё чаще уходил из лагеря, гуляя босиком по побережью. Он всё также не переставал шутить о беременности Бренды, но это было исключительно по-доброму, не желая задеть свою подругу. Он укрывался по ночам (не без моего напоминания), но специально свешивал руку, потому что знал, что я буду лежать рядом и держать его за неё. Он знал, что нужно сказать, чтобы я рассмеялся, знал, что нужно сказать, чтобы я взбесился и попытался ударить его, что мне, конечно, не удавалось. «Ты жалеешь о том, что тогда именно я убил тебя?» — «Нет, жалею лишь, что не написал твоё имя на пуле, чтобы все знали, что ты — последняя вещь, прошедшая через мою голову.»