Твоё имя

Юнги бесится. Допивает остатки коньяка из стакана и разбивает его вдребезги. В квартире бардак, а он пьян в хлам. Но даже так музыка не играет. Он читал, играл, слушал, писал сам, а музыка так и не идёт. Усмехается, падая на банкетку около рояля. Знал, что после того, как его последнее произведение взлетело так высоко, выше он уже не заберется. Свою голову не перепрыгнешь. Но он даже не думал о том, что не сможет выдавить из себя и одной ноты. Что уж говорить о целых сменяющих друг друга аккордах, что уж говорить о форте и пиано, о крещендо и диминуэндо? Юнги не слышит даже тональности, даже лада. Чтобы писать, ему нужно слышать. Он не слышит. Тишина. Он кричит, поднимается, скидывает с пюпитра кучи исписанных карандашом листов, бьёт по клавишам – потом придётся настраивать струны. Вдохновение упорхнуло и возвращаться, кажется, не собирается. Юнги засыпает на сложенных на клавишах руках, так и не сумев в пьяном угаре поймать хоть что-то.

* * *

Похмелье отвратительное. Юнги пытается отлепить тяжёлую голову от рук (за ночь он так и не сдвинулся с места) и дотянуться до бутылки. Он заливает голову, курит нервно прямо перед инструментом. Голова по прежнему пустая, ни намека на звуки. Юнги думает, что если муза не идёт к нему в руки, то он должен сам идти и искать её. Поэтому, приняв холодный душ, он натягивает джинсы и толстовку и выскакивает из дома. Самый действенный вариант найти музыку — это слушать не свою, пока не найдешь в ней тот тонкий образ. Но всякая музыка не подойдёт, поэтому Юнги гуглит ближайший магазин винила. Он, к слову, оказывается в двадцати минутах ходьбы на маленькой улочке около спального района. Юнги не думает, что найдёт там что-то стоящее, не в таком месте точно. Он идёт по улице, погруженный в свои мысли. Даже в шумном Сеуле, который всегда его вдохновлял, сейчас тишина. Нет, улицы как всегда наполнены городским шумом, но музыки нет. Юнги хочется застрелиться, когда он не слышит её, когда под пальцами нет клавиш, а в голове того тумана, который приносит вдохновение. Становится невыносимо тихо, это сводит с ума. Юнги без музыки — не Юнги, — это аксиома. Магазинчик уютный. Маленький такой, уставленный полками, до отказа набитыми пластинками. И проигрыватель в центре. Классический такой, винтажный. И музыка играет. Джаз. Юнги уже заинтересован в том, чтобы найти что-то стоящее, он явно недооценивал это место. Он проходит чуть вглубь, осматривается, ведёт взгляд по алфавитным указателям, именам, фамилиям, названиям, жанрам, и останавливается. В углу за уютной стойкой сидит парень, и Юнги готов поклясться, что даже несмотря на свой моложавый вид, он смотрится тут более, чем уютно, будто часть этого маленького, но древнего мира музыки. Его блондинистые волосы растрёпаны, открывают светлый красивый лоб. В ушах несколько серег . Остро очерченная линия челюсти, обтянутая тонкой кожей, шёлковой – Юнги уверен. Пухлые розовые губы, завораживающая ямочка над ними, аккуратный нос и чёрные глаза, в которых плещется любопытство всего мира, когда парень пялится в книгу, быстро бегая по строчкам взглядом. Он выглядит совершенно не по-человечески в окружении этих пластинок, он выглядит так, словно музыка всего мира вдруг ожила и приняла очертания человека. Если бы музыка вдруг решила стать человеком, Юнги думает, она бы выглядела именно так. Мин задерживает дыхание и шагает медленно в сторону стойки. Парень тут же поднимает глаза. - Вам что-то нужно? – его глаза превращаются в тонкие щёлочки, когда на лице появляется самая обворожительная улыбка, а голос… нет, этот парень точно в прошлой жизни был фортепиано. В голове Юнги отрывисто звучит несколько тактов. Он останавливается на секунду. - Ми Минор, До Мажор, Ми Минор, До Мажор, Си Минор, – шепчет он сам себе. - Что, простите? – юноша склоняет голову на бок. – Я не расслышал. Все те же несколько тактов начинают повторяться, и в этот раз Юнги слышит уже не тональности. В Ми Миноре появляется До, приносящая новое звучание, в До Мажоре Ля, а в Си Минор проникает Соль. Юнги судорожно вдыхает. Кажется, ему больше не нужны новые пластинки. Он тихо подходит к стойке. - Нет… я всего лишь... – шепчет он неуверенно от чего-то севшим голосом, скидывает капюшон и боится в глаза посмотреть этому наземному чуду. - Ооо, вы Мин Юнги? – глаза юноши за стойкой расширяются. - Ты знаешь меня? – усмехается Юнги, музыка раскрывается, переходит в мелодию, иногда повторяя все те же аккорды. – Конечно. В музыкальном магазине вас бы и не знать, – парень смеется серебристого. - Что вам могло понадобиться в этом магазине, вам помочь чем-нибудь? Юнги сглатывает. - Это будет звучать очень странно… - тянет он, так и не поднимая глаз. - Ничего страшного. Я подскажу, – так добродушно и тепло. - Подскажи мне своё имя… надо знать, кому буду посвещать произведения.

* * *

- Прости за беспорядок, я бесился сильно сегодня ночью, – смеётся Юнги, опускаясь за инструмент. - Не страшно, – Чимин с восхищением оглядывается по сторонам и опирается о изогнутый чёрный корпус, после чего заглядывает под поднятую крышку, окидывая взглядом золоченую раму с натянутыми на ней струнами. – Мне нравится тут. - А мне нравишься ты, – Юнги смотрит внимательно, а Чимин краснеет жутко и глаза опускает. – Прости. Не слежу за языком. Вообще, я очень удивлён, что ты согласился пойти со мной. Я думал, ты меня пошлешь далеко и надолго, – Юнги открывает крышку над клавишами. - Вы… ты сказал, что тебе нужна музыка. А я люблю музыку больше всего на свете, и вообще, если тебе нужно только моё присутствие… - Чимин не договаривает, облокачивается о край корпуса; Юнги смотрит завороженно долю секунды, пока младший не начинает говорить снова, – хотя я, честно, не понимаю, как я могу помочь тебе. - Тебе просто нужно быть в поле моего зрения. Чтобы я мог любоваться тобой, – Юнги подмигивает. Чимин краснеет снова. - Было бы чем любоваться, – бурчит он. - А ты думаешь, нечем? – Юнги саркастично смеётся. - Нечем. И что тут смешного? – Чимин выглядит действительно оскорблённым. - У кого-то тут явно заниженная самооценка, – Юнги снова смеётся. – Ты очень красив, Чимин-и. А ещё очень добр, неравнодушен, мил и обаятелен. Люби себя. Не успевает Чимин и рот открыть, как Юнги начинает играть. Всё точь-в-точь как в его голове, нота в ноту. Чимин притихает, тут же застывая на месте и вдаваясь в слух. Его глаза приковывает к тонким длинным пальцам, которые на клавишах выглядят невероятно красиво. Дыхание спирает. Он сейчас в квартире известного мирового пианиста, а он играет ему своё ещё не выпущенное произведение, сочиняет на ходу, прямо при нём. И посвящает ему. Юнги то прикрывает глаза, погружаясь в звук, то открывает, поглядывая на застывшего в изумлении Чимина. Он уверен, картина будет длинной. Аккорды и мелодия – Юнги видит в них Чимина. Он рисует его по клавишам, как художники рисуют на мольберте. Жмёт педаль, так звук будто разносится по воздуху, будто вся квартира пытается пропитаться Чимином – человеком-музыкой. Первая часть плавно стихает и начинается вторая. Она такая же мягкая и живая, но будто взволнованная. Наверное, так Юнги чувствовал себя, когда впервые увидел младшего в той куче чехлов с пластинками. Такой же взволнованный, надеющийся, что ему не показалось, что он нашёл. Музыка нарастает. Юнги видит, как нарастает его волнение, когда он заговаривает с Чимином. Он уже знает, вот оно, то, что он искал, но ухватить пока боится. А Чимин соглашается. И музыка затихает. Мягко так, нежно, как свежий воздух, но Юнги уверен, это лишь затишье перед бурей. Потому что его никогда так просто не отпускает. Пара тихих нот, ускорение темпа и крещендо. Чимин вздрагивает, дышит тяжело, когда Юнги вколачивает пальцы в клавиши. Тяжёлые басы, быстрые пассажи от верхней ноты к нижней – так Юнги чувствует себя сейчас, под тяжёлой дымкой музыки. Это хуже и тяжелее наркотика, его колотит от бури, разгорающейся в нем и в звуках, выскакивающих из-под его пальцев языками пламени, пускающимися в танец. Юнги смотрит на Чимина, ловит ответный тяжёлый взгляд, прикрывает глаза, позволяя дымке вползти внутрь, открывает снова. Буря резко обрывается. Неожиданная тишина переполняет воздух. Юнги доигрывает пару тихих предложений – это то, как он чувствует себя сейчас, свободно и легко, будто в полёте. Когда последняя нота обрывается, Юнги отпускает педаль, снимает руки с клавиш. Чимин непроизвольно громко вдыхает. Это было слишком сильно. Он слышал многое, но это просто предел, край, обрыв, с которого он летит. Ему нравится. - Мне надо покурить, – выдыхает Юнги.

* * *

Кто-то назойливо начинает звонить в дверь, стоит Чимину проснуться. Он только и успевает, что умыться, ответить на СМС с пожеланием доброго утра от Юнги, как в коридоре раздается сигнал. Чимин быстро включает интернет. На телефон тут же поступает куча сообщений из всех возможных источников, но Чимин несётся к двери. - Доставка, – сообщает курьер, и Чимин теряется, когда ему суют бланк, в котором нужно расписаться. Он ничего не заказывал, и отправлять ему что-то некому, но он послушно расписывается напротив своего имени. Ему вручают аккуратную красивую коробку цвета слоновой кости, перетянутую такого же цвета лентой. Курьер быстро удаляется, а Чимин, внимательно изучая предмет, проходит в комнату. Предположений абсолютно ноль, и Чимин с любопытством тянет шёлковую ленту. Внутри нарцисс. Красивый такой, с широкими белыми листьями и этой его желтой серединкой. Чимину нравится. Но он все равно ничего не понимает. Он берет тонкую ножку и подносит цветок к лицу. И пахнет вкусно. А в коробке под цветком диск в футляре. А под диском нотные листы. На самом первом, прямо над первой строкой скрипичного ключа красуется красивым шрифтом заголовок. Love Yourself В уголке, под таким же аккуратным «Мин Юнги» выведено «посвящается Пак Чимину». У Чимина перехватывает дыхание. Снова. Уже который раз за пять дней, после знакомства с этим Юнги. Бабочки, переполняющие желудок, бьются в припадке. «Посвятил! Тебе! Все-таки посвятил!». Чимин краснеет, пытается успокоить их, держится за сердце и тяжело дышит. Кто бы мог подумать, что Юнги своим внезапным появлением стеснит любовь к музыке с пьедестала на второе место, а сам займёт первое? Цветок лежит на коленях. «Нарцисс… - думает Чимин. – В древнегреческой мифологии юноша, неимоверно любивший себя. И тут намёк. Как же он любит символы.»