Брульоны из нижнего ящика стола

      Шиничи не может пошевелиться.       Мертвецкий холод пробирается под кожу: ледяные пальцы пересчитывают ему ребра, почти нежно давят на выпирающие косточки, гладят, оставляя за собой красные пятна. Шиничи жмурится и дрожит.       Он грубо прижат к стене — шероховатые камни царапают голую поясницу. Почти распят: старые веревки крепко стягивают бледные запястья и тянут в разные стороны. Ноги подкашиваются.       Взгляд напротив не даёт вдохнуть воздух.       Мистический, он горит потусторонним синим огнем, освещая немного белое как мел лицо. Пленитель тянет бледные тонкие губы в развязной широкой ухмылке. Короткие поцелуи, которыми он одаривает Шиничи, жгут могильным холодом. Губы жалят щеки, касаются скул, аристократического носа, безжалостно приникают к его рту. От них не увернуться и не спрятаться. Жалобный стон утопает в тяжёлом дыхании.       Шиничи хочет послать всех к черту.       Он слабо дёргается. Он не сдался. Он не дастся без боя.       Живые глаза мертвеца напротив сверкают довольством.       — К-кид…       Шиничи с трудом узнаёт свой собственный голос: тот хрипит и не слушается. Словно старый повреждённый механизм, он звучит жалко.       Призрак в белом медленно облизывается. Тёмный язык скользит по губам, собирая слюну и кровь. Терпко. Горячо и холодно одновременно.       По спине Шиничи бегут мерзкие мурашки. Он до боли сжимает челюсти, гневно сверкая глазами.       — Хочешь поиграть?       Шёпот призрака пробирает до самых костей. Слишком живой, вкрадчивый и опасный. Ледяное тело прижимается к нему, ошпаривая нежную кожу. Шиничи едва ли не вскрикивает.       Зубы впиваются ему в оголённое плечо. Сжимают крепко почти до крови. Жгучая боль бьёт по телу, и Шиничи судорожно хватает воздух ртом — не кричать слишком сложно. Он отчаянно жмурится, бьётся затылком о стену, кусает губы и старается не плакать. Не издать ни звука. Не дать монстру глумиться над ним.       Красные пятна прикосновений спускаются с ребер к животу. С садизмом маньяка Кид жмёт на тазовые косточки, щупает впалые бока. Царапает, давит, оставляет синяки.       Когда зубы разжимаются, Шиничи не удерживает сдавленный облегченный вздох. Его глаза слишком мокрые — и чужой язык со смаком гурмана слизывает солёную влагу.       Кид не дышит. Его дыхание не касается лица Шиничи, не щекочет его и не обжигает. Кид мертв, он фантом, призрачный вор, безумец, который смог застать детектива врасплох.       Шиничи давится воздухом, когда руки лезут ему в штаны. Это не возбуждает — от прикосновений холодно. Липкий страх с потусторонними синими глазами сжимает ему сердце.       — П-перестань, хватит!       Кид смеётся в ответ.       Он опускается на колени, его белоснежный плащ витает в воздухе, не касаясь краем земли. Шиничи неотрывно следит за тем, как руки в элегантных перчатках стягивают с него бельё.       Слова застревают в горле.       Могильный страшный смех ещё отдается в ушах, когда губы обхватывают его плоть. Во рту Кида холодно — он же чертов призрак, — но Шиничи бросает в горячую дрожь. Стыдливый жар снедает его лицо и душу.       Он не возбужден. Ему противно. Страшно. Холодно.       Шиничи кусает губу, когда язык скользит по его плоти.       Хватит.       Хватит-хватит-хватит.       Синее пламя глаз сверлит его насмешливым холодным взглядом.       Шиничи корчится. Он в ловушке.       Противно. Страшно. Холодно.       …однако, почему так жарко в груди?