Insomnia

После гибели Шерлока Джон Уотсон не может спать. Он ложится в постель каждый вечер, просто потому, что так нужно, и до рассвета смотрит в потолок. Когда квадрат окна становится серым, Джон встаёт и спускается в кухню варить себе кофе — потому что утром положено пить кофе. Вечером Джон пьёт чай — потому что вечером все обычные люди пьют чай. Джон теперь обычный, ведь Шерлока больше нет. Из-за него, Джона. Что происходит между утренним кофе и вечерним чаем, Джону не слишком важно. Первые дни он ещё более-менее помнит — похороны, тоскливое виноватое молчание в кресле, посещение кладбища с миссис Хадсон, снова тоскливое виноватое молчание в кресле, на этот раз в кабинете психотерапевта. «Скука», — сказал бы Шерлок, и Джон был бы с ним полностью согласен. Джон не вполне сознаёт течение времени, лишь на периферии зрения он начинает замечать тонкие дрожащие паутинки, которых становится всё больше с каждым часом. Однажды лестница в спальню выгибается горбом прямо под ногами Джона. Сидя у её подножия, Джон трёт глаза, внезапно понимая, что он очень давно не спал. Надо хотя бы попытаться заснуть. Усталый мозг выдаёт мешанину медицинских фактов о бессоннице, и Джон вздрагивает — он не может вспомнить, какой сегодня день. Неудивительно, что стены квартиры танцуют вокруг него языками пламени. Джон добирается до своей комнаты почти на четвереньках, не в силах усмирить взбесившуюся вселенную, влезает на покачивающуюся кровать и закрывает глаза. Под его опущенными веками слишком светло, там огромное лондонское небо, обкусанное по краям крышами домов, и с этого неба падает, падает, падает чёрная бескрылая птица. Джон вскидывается, тараща глаза в тёмный потолок. Лучше уж так. Лучше не спать. Лучше привычная темень спальни, чем небо над Бартсом и ненависть к себе. Не удержал. Не справился. Утром окружающий мир ведёт себя прилично. Джон, держась за гудящую как с похмелья голову, понимает, что всё-таки немного поспал. Ничего особенного не происходит, только тошнит от кофе. Глянув на мобильник, он узнаёт, что со дня смерти Шерлока прошла неделя. На звонок из больницы он отвечает, что нездоров, и просит ещё несколько отгулов. Заглянувшая ненадолго миссис Хадсон пытается его растормошить, но Джон отвечает: — Всё хорошо. Я справляюсь. И почтенная леди отступает, бормоча о великом горе и продолжающейся жизни. Джон чувствует себя слишком уставшим, чтобы швырнуть ей вслед что-нибудь тяжёлое, и, спохватившись, укоряет себя за подобное желание. Миссис Хадсон ни в чём не виновата. Виноват только он сам. Этой ночью Джон не ложится. Он наконец начинает разбирать вещи Шерлока, попутно размышляя о том, почему Майкрофт даже не пытался забрать их, свалив эту печальную обязанность на Джона. В конце концов, у мистера Британское Правительство хватает миньонов, несколько человек за час выгребли бы из квартиры всё, принадлежавшее его брату. Возможно, ему стыдно? Джон встречает рассвет, угрюмо посмеиваясь над своими попытками вообразить устыдившегося Майкрофта Холмса. Утром он заставляет себя проглотить кофе, съесть яблоко и идёт на работу, не помня, что выпросил себе выходные. Сара встречает его соболезнованиями и заявлением, что он ужасно выглядит. Джон преувеличенно любезно отвечает ей, что чувствует себя примерно так же, как выглядит, и весь день пытается уклониться от разговоров с сочувствующими медсёстрами. Его бесят их попытки побеседовать с ним об обманщике Шерлоке Холмсе, бесят полные жалости взгляды и вздохи за спиной: «Бедненький доктор Уотсон». Он с удовольствием сбежал бы, но дома его ждут недоразобранные вещи Шерлока. Если он управится за вечер, то что будет делать ночью? Не спать же... На разбор и наведение порядка в квартире Джон тратит две ночи. Справился бы и быстрее, но измученное тело отказывается двигаться с привычной скоростью. Время от времени Джон замирает с какой-нибудь вещью в руках и пытается вспомнить, чем он вообще занят. Потом начинаются галлюцинации. Жующий лист салата в кухне Джон вздрагивает, когда из гостиной доносится обрывок мелодии, — скрипка поёт до того момента, как он оборачивается. Несколько раз он хватается за телефон, услышав сигнал пришедшей смс, но список входящих пуст. Джон понимает, что дело плохо, когда в его приёмную заходит Шерлок и говорит голосом Сары: — Джон, ко мне обратилась с жалобой миссис Роджерс, ты сказал ей... Джон, что с тобой? Шерлок встряхивает его за плечо, постепенно переплавляясь во встревоженную Сару. — Когда ты спал в последний раз? — Не п-помню... — Не можешь заснуть? — уточняет Сара. Джон кивает, но она явно понимает его неправильно, потому что приносит ему какие-то таблетки. Джон не может сфокусировать взгляд на этикетке, чтобы прочитать название. Тонкие колышущиеся паутинки сплетаются в тугую серую пелену, почти лишающую его зрения. Джон не помнит, как добирается домой. Практически на ощупь он находит сначала лестницу в квартиру, а потом диван в гостиной. Под его закрытыми веками распускается огромный алый цветок. Внутри его лепестки черны, а сердцевина мраморно-белая — и мёртвые серые глаза смотрят на Джона с упрёком, когда он отрывает цветок от синего стебля. В его руках цветок превращается в голову Шерлока. Джон просыпается от собственного стона. За окном вечерние сумерки. Джона скручивает тошнота, и его рвёт желчью прямо на пол перед диваном. Впереди целая ночь. И это невыносимо. В попытках найти способ не видеть кошмаров и в то же время не умереть от недостатка сна Джон останавливается на идее контролируемой бессонницы. Он не спит трое-четверо суток, пока не начинаются галлюцинации или серая муть не заслоняет от него весь мир. Тогда он позволяет себе заснуть. Чтобы через два-три часа проснуться от очередного кошмара, в котором он своими руками убивает Шерлока. Проснуться, содрогаясь от ужаса, вины и всепоглощающей ненависти к себе. Через две недели он уже не может вырваться из этого цикла. После месяца в таком режиме Саре приходится уволить его из больницы, поскольку его рассеянность становится опасной для пациентов. Сара долго уговаривает Джона вновь начать посещать психотерапевта, сходить к неврологу, психиатру, сомнологу, астрологу — Джон не уверен, что она говорит именно то, что он слышит. Джон уверен, что ни к кому не пойдёт. Он возвращается домой и засыпает под слышный только ему шум ацетиленовой горелки из кухни. Ему снится, что он поджигает костёр, в центре которого лежит Шерлок. Время идёт. Минуты тянутся грохочущими товарняками, дни пролетают птицами. Джон не спит. Спать нельзя, он знает это. Если он заснёт, ему снова придётся убивать Шерлока. Джон не помнит, что произошло на самом деле. Всё, что он знает, — это то, что он виноват в смерти Шерлока. Джон убил его. Столкнул с крыши, застрелил, зарезал, задушил, забил молотком, сжёг в камине, толкнул под машину, вколол смертельный яд. От еды Джона тошнит. Изредка он съедает яблоко или немного зелёного салата, от всего остального истерзанный бессонницей организм избавляется в считанные минуты. Ещё у Джона появляется скверная привычка открывать холодильник и долго с удивлением моргать — он точно помнит, что голова Шерлока должна лежать на верхней полке, куда же она вечно пропадает? Однажды Джон вспоминает, что у него есть пистолет. Несколько дней он с наслаждением смакует мысль о суициде — вечный сон, и никого не нужно убивать, чтобы проснуться... Но Джону не удаётся найти его; он уже слишком плохо ориентируется в квартире. Вдобавок ему банально не хватает сил подняться в собственную комнату. Но это не страшно: есть гостиная и комната Шерлока, которого он убил. Головная боль становится настолько привычной, что Джон почти не замечает её, как и трясущихся рук. Мир останавливается, и квартира на Бейкер-стрит становится филиалом ада, замкнувшимся в себе лентой Мёбиуса. Врата безумия с грохотом закрываются за рассудком Джона в тот момент, когда Шерлок Холмс входит в гостиную с таким уверенным видом, словно он не сон и не галлюцинация. Джон тяжело вздыхает: ему совсем не нравится постоянно убивать Шерлока, но он помнит, что не проснётся, пока не сделает этого. — Как же мне надоело, — жалуется Джон. Шерлок смотрит на него потрясённо. — Что с тобой?! Ты болен? Джон! — Не кричи, — просит Джон, — голова болит. Я так устал тебя убивать. Можно мне просто проснуться? — Ты думаешь, что это сон? — голос Шерлока слегка дрожит. — Конечно, сон, — почти радостно говорит Джон и объясняет: — Я тебя убил. — Нет, Джон! Это была инсценировка! Я притворялся! Джон укоризненно смотрит на Шерлока. — Нет, это я тебя убил. Застрелил. И задушил. И... — он смотрит на свои руки, пытаясь вспомнить, как ещё он убивал Шерлока. — И ещё как-то. И тогда я просыпаюсь. Спать нельзя, — доверительно шепчет Джон. — Когда я сплю, то убиваю тебя. — Когда ты спал в последний раз? — спрашивает Шерлок каким-то странным голосом, но к этому Джон привык: когда Шерлок — галлюцинация, он постоянно говорит чужими голосами. — Не помню, — честно отвечает он. У Шерлока становится совершенно дикое выражение лица, он начинает шататься, но к этому Джон тоже привык. Шерлок в его кошмарах постоянно во что-то превращается. Так что Джон с некоторым трудом поднимается и ковыляет на кухню. — Ты не спишь, — монотонно произносит Шерлок за его спиной. — Не спишь несколько суток, потом засыпаешь, и тебе снится, что ты меня убиваешь. После этого ты просыпаешься и снова не спишь, пока у тебя не начинаются галлюцинации. — Да, — подтверждает Джон, берёт нож и бьёт им Шерлока в живот. Шерлок обхватывает его за шею, и они вместе падают на пол. *** — Ш-ш-ш, — шепчет Шерлок, когда Джон начинает вздрагивать и стонать во сне. — Я здесь, всё хорошо, ты можешь спать. Ты можешь спать. Он держит Джона в объятиях, ужасаясь лёгкости тела в своих руках. От Джона остался скелет, обтянутый посеревшей кожей. Волосы отросли и поседели до белизны. Чёрные круги под глазами, бескровные губы — за полгода сильный здоровый мужчина превратился в существо, подобное тем, что Шерлок видел на старых фотографиях из концлагерей. Истончившиеся почти до прозрачности пальцы вновь начинают слабо скрести по его груди. — Спи, — шепчет Шерлок. — Ты можешь спать. Никто меня не убивал. Тебе можно просто спать. Джон затихает. Шерлок, сцепив зубы, заставляет себя успокоиться и выровнять дыхание, чтобы не тревожить его. Он судорожно пытается вычислить, хватит ли Джону для восстановления здоровья только нормального сна и питания вкупе с лечением от истощения, или же его разум повреждён безвозвратно. — Шерлок? — Тихо-тихо. Спи, — выдыхает Шерлок. — Шерлок. Это действительно ты? — чуть слышно спрашивает Джон, и у Шерлока стучит в висках от сдерживаемой радости: в глазах Джона нет безумия, только растерянность. — Да. Я жив. Я всё тебе расскажу, когда ты хорошенечко выспишься. — Я не мог спать, — вздыхает Джон и трет лоб. — Это глупо, да? Мне снились кошмары, и я просто решил больше не спать совсем. — Ужасно глупо, — отвечает Шерлок вполголоса. — Полный идиотизм, как и мой прыжок у тебя на глазах. — Ты выжил, — удовлетворённо бормочет Джон и закрывает глаза. У Шерлока, не красневшего с подросткового возраста, пылает лицо и больно тянет в груди. Когда Джон придёт в себя, придётся рассказать всё без утайки. Включая тот факт, что состоянием Джона он не интересовался вообще и даже не собирался возвращаться так рано, но случайно подслушал запись разговора Майкрофта и испуганной миссис Хадсон... И сорвался домой, бросив все дела. Джон слегка поворачивается, устраиваясь удобнее. Он совсем не удивлён, что лежит в кровати Шерлока, закутанный в плед, а сам Шерлок, полуголый, обнимает его, предоставляя в качестве подушки своё плечо. Джон сонно вытягивает руку, натыкается ладонью на пластырь и внезапно распахивает глаза в ужасе. — Что это?! Я... Это я тебя ранил?!. — Нет, — ни на миг не задумавшись, врёт Шерлок. — Это я вчера сам. Случайно. Спи. Джон дышит тяжело, сипло, прерывисто. — Ты... не исчезнешь, когда я проснусь? Шерлоку настолько больно от этого вопроса, от дрожащих в голосе неуверенности и надежды, будто Джон снова вонзает в него нож, только теперь лезвие не соскальзывает бессильно, оставив лёгкую царапину, а погружается глубоко в его внутренности и проворачивается там. — Не исчезну. Я никогда больше не исчезну, Джон, — Шерлок прижимается губами к седому виску. — Спи. Теперь тебе можно спать. Я буду здесь, когда ты проснёшься. Живой. Обещаю.