Только этого не хватало...

— Да сколько это продолжаться?! Два учителя в классе! А ну пошли вон отсюда! Никакого уважения! Гимназисты! Кузьминов, Мовсисян, вон из класса! С унылыми физиономиями, дослушав гневные вопли англичанки, Даниэль и Дима скрылись за дверью тридцать третьего кабинета. На улице — самый разгар зимы, январь, а в неотапливаемой пустой рекреации ничуть не теплее. Парни перебрались на подоконник, поближе к батарее. Хотя, пожалуй, смысла в этом не было, так как отопление включали почему-то ближе к марту, а то и вовсе летом. — Вот ведь хреновы сучки, а! Нет, блин, это мы им мешаем! А что там на третьей парте Оксана и Аня ржут, как лошади, — это вообще хрень. Так они, блять, хорошие девочки, молчат! Гневу Даниэля Мовсисяна, законно хохотавшему пять минут назад вместе со своим законным собеседником и лучшим другом Димой Кузьминовым, не было предела. Он не переставая крыл всё и вся трёхэтажным матом, ни к кому особо не обращаясь. Однако он, несмотря на то, что вещал в пространство, заметил нетипично долгое молчание Димки. Обернувшись на звук, вернее, на его отсутствие, он коснулся плечом руки друга и почувствовал, что тот весь дрожит. "Вот доказательство теоремы "Почему Димон молчит", — хмыкнул про себя Даниэль. Он, спортсмен-футболист, холода не боялся, но и его руки за пределами рукавов футболки начали покрываться гусиной кожей, а зубы выбивать дробь, чем-то напоминающую фортепианный концерт, под который они спали на уроке музыки. А уж что сказать о вечно болеющем Кузьминове, сидящим дома чуть ли не большую часть учебного года и даже в мае ходящим в тёплой кофте и футболке. От сковывающего холода он сидел, сжавшись, на подоконнике и молчал. Мовсисян, совершенно неожиданно для себя, остро почувствовал к другу жалость и сострадание. Не то, чтобы он его любил, или, что ещё покруче, испытывал притяжение к особям одного с ним пола, но парень был таким одиноким, таким беззащитным, как свои ворота, когда мяч у противника. — Ты замёрз, что ли? — Нееет, что ты! Просто отопление включить додумаются в районе августа, а так всё в о'кей! "Петросян, мать его за ногу." Блеснув познаниями в области сарказма и юмора, Кузьминов снова замер, уставившись куда-то в пространство перед собой, явно пребывая не в том состоянии, в котором можно поддерживать разговор. Надо приводить его в чувство. Состояние здоровья и степень замерзания Димы настораживали. Подхватит ещё чего-нибудь, проваляется дома месяц, а Даньке что — здесь одному куковать, учиться? А спустя минут пять тишины Кузьминов начал кашлять. Вот этого ещё не хватало! Это уж вообще хреново! — Ты мне тут давай разболейся ещё! — Да без тебя разберусь. И охрип ещё! Нет, но это уж ни в какие рамки! Чтобы не слышать этого кашля, этой тишины, тихого бормотания учителя где-то в кабинете, где полно народу и воздух раскалён дыханием учеников, чтобы согреться наконец и согреть Диму, Даниэль прижал его к себе и обхватил руками худые, немного сутулые плечи. Офигевший Кузьминов не успел врубиться в происходящее, но ему было так тепло, руки Даниэля согревали, такие сильные, и плевать на то, что со стороны это выглядит явно по-пидорски. Учителя скорее сожрут классный журнал, чем выйдут из кабинета и оставят их совершенно дикий класс без присмотра хоть на минуту, а детей во время урока не выпускают — приказ директора, так что нечего опасаться лишних глаз. "Да, действительно, здесь никто всё равно не увидит...", — пронеслось в голове Мовсисяна, он запустил руку в короткие светлые волосы друга, снял с его носа очки в черной роговой оправе, приподнял за подбородок его лицо и впился в приоткрывшиеся от удивления губы, чем также поспешил воспользоваться с максимальной пользой. Лицо Димы залилось краской, но ему было невероятно хорошо, он обхватил Даниэля за талию и позволил опрокинуть себя на подоконник. Они исследовали языками рты друг друга, кусались и чуть слышно постанывали от удовольствия, совершенно не замечая пар тридцать округлившихся от удивления глаз, выглядывающих из-за двери, как не заметили получасом ранее того, что учитель вышел из класса как только за ними закрылась дверь, и ещё они уж точно не слышали тихого визга и грохота, образовавшегося от наблюдения этой живописной картины двумя девочками-яойщицами.