не твое собачье дело

— Мо. В ответ скрипит тишина и глухое, тяжелое дыхание рыжего. — Мо. Рыжий жмурится сильнее. Кроваво-синий подтек под глазом зудит, а голос сверху просверливает дыру в голове похлеще пули на вылет. У Мо все еще мокрые от слез щеки. Мо эмоциональный, как ребенок, и это так странно, когда каждый день видишь его взъерошенного, бешеного, злого, такого колючего, словно еж, опасного, как дикий кот. Хэ тяжело вздыхает. Садится рядом, учтиво кладет руку на плечо, сжимает свои прокуренные серые пальцы на порванной футболке, воняющей кровью. Хэ не привык утешать людей, но он не хотел наблюдать со стороны за тем, как рыжий сгрызает себя изнутри, превращая в пыль. Мо хотел бы стать пылью. Развеяться, исчезнуть, стать невидимым для невооруженного глаза, лишь бы не смотреть в глаза этому мудаку. Лишь бы снова не видеть поджатые губы матери. — Не трогай меня. Хэ не слушается, не убирает руку, тогда Шань ведет плечом в сторону и чувствует, как кости скрипят, как трется плотная ткань футболки о синяки, как ссыпается кусками запекшаяся кровь с раны, которую ты блять сжимаешь. Тянь понимает это запоздало и, нехотя, убирает руку. Кладет ее себе на колено и до треска сжимает хлопок школьных брюк. — Кто это сделал? — Не твое собачье дело. Слова режут слух, Хэ прикрывает глаза и молится о терпении. Его эмоции скачут от позаботиться о бродячем псе до хорошенько врезать. Но бить не хотелось: на рыжего смотреть было больно, весь такой бледно-серый, в кровоподтеках, ссадинах, которые выглядели еще темнее и болезненнее в сумерках, освещенных дальним желтым фонарем. Хоть бы сломано чего не было. — Хэ. Уходи, пожалуйста. Тяня дергает, он почти успокоился. Ему нравилось находиться рядом с Мо, в каком бы состоянии тот не был. От Шаня будто бы теплом веяло, жизнью, такой яркой эмоциональностью и непредсказуемостью. Этого всего так не хватало в монохромной бронзовой жизни Хэ, что он, словно магнитом прицепленный, держался рядом, по возможности постоянно. И Хэ действительно хотелось найти тех, кто отметелил рыжего так сильно, что тот расплакался от стыда, чтобы посмотреть им в глаза и, может быть, выколоть их к чертовой матери, но из мужской солидарности он просто сидит рядом и ломает голову как помочь тому, кому помощь априори не нужна. И Мо просит его уйти. Хэ встает, разворачивается и медленно уходит, впервые ощущая, какие ноги могут быть тяжелыми. И чувствует, как слабые пальцы ловят его за запястье, слышит тихий всхлип за спиной. Что-то обрывается под ребрами, и Тянь даже заметить не успевает, как рыжий лицом зарывается ему в плечо, как сильно он вцепляется в рубашку, накинутую поверх футболки, как ткань становится мокрой и липкой от слез. Хэ гладит его по голове, путаясь в жестких коротких волосах, понимая, что кровь даже тут, что и злость и что-то щемящее трутся под сердцем и соединяются в одну такую сильную эмоцию, от которой у самого глаза щиплет. Хэ осторожно его обнимает, кладет узкую ладонь на спину, промеж лопаток, чувствуя, как сотрясаются плечи рыжего в глухих рыданиях. — Хэ, твою мать, я такой слабак… Мо шмыгает носом, вжимается лбом в ключицу, почти рвет ткань заляпанной кровью рубашки. Нет, Мо, ты не слабак. Слабые так не плачут, слабые так не убиваются. Ты самый сильный из всех, кого я когда-либо встречал, ты сильнее меня. Хэ так хочется сказать эти слова, но как только губы приоткрываются в полуслове, вся эта дребедень начинает казаться такой несуразной, что Тянь оставляет попытки и просто продолжает медленно гладить спину рыжего. -…мне так стыдно, стыдно до шума в ушах, меня избили словно дворового щенка, слабыйслабыйслабый… Мо продолжает хаотично ронять слова, и Тянь в очередной раз понимает, как просто надломить человека, как просто заставить его скрипеть зубами, как просто унизить. И собирать по кускам Мо Гуань Шаня будет сложно — тот выставит колючки, не будет даваться. Это он сейчас такой хрупкий, дрожащий, но еще четверть часа — и все, он снова закроется, снова проберется домой так тихо, насколько это возможно, чтобы не беспокоить и без того уставшую мать, снова залижет все свои раны в гордом одиночестве. И через день явится в школу такой же взъерошенный, злой, бешеный, колючий, опасный... так много прилагательных. -…лучше бы они убили меня к чертовой матери, Хэ, я так заебался… Эти слова колют Тяня под дых, и он еле сдерживается, чтобы не дать сочную оплеуху рыжему идиоту. Но терпит, снова и нескончаемо терпит, понимает же, как важно высказать все то, что грязным неприятным комом лежит на сердце, что копитсякопитсякопится, а потом дает себе выход в самый неподходящий момент. Рыжий успокаивается. Они стоят так ровно до тех пор, пока Тянь не замечает, что его футболка высохла от чужих слез. — Ты глупый, малыш Мо. Такой глупый. Это все, на что хватает Хэ, и он просто аккуратно отстраняет от себя выговорившегося Шаня, берет его за руку, медленно переплетая свои худые пальцы с пальцами, избитыми в мясо, и ведет его в сторону метро. — Пойдем. Я подлатаю тебя. Не реви только больше, а то как девчонка.