С каждой смертью на жизнь моложе

От взлетно-посадочной полосы тянет неестественным жаром, пропитанным каким-то тяжелым нефтяным запахом. Гонконг никогда не отличался особой гостеприимностью. Здесь всегда дует ветер, неприятный и колкий, как шарф из грубой шерсти. Даже странно, что в таком городе, настолько не похожем на Токио, живет такое существо, как Фейлон. Фейлон, у которого по телефону такой голос, будто он последние дни только и делал, что курил. Фейлон с его извечными загадками и темными комнатами в доме, где из света — только небольшие лампы с красными абажурами. Фейлон — Синяя Борода из замка с сокровищами, расписной китайский дракон в башне, который не охраняет принцессу, нет, а сам скорее, как принцесса. И эта принцесса может прострелить тебе колено с лицом, с каким обычные люди намазывают по утрам масло на тосты. Акихито, как ни копается в себе, не может понять, хочет он его видеть или нет. Хочет он с ним вообще разговаривать после той перестрелки на корабле или нет. Да и похоже, наступил тот самый момент, когда даже такие люди, как Акихито — свободолюбивые и жизнерадостные — не знают, чего они на самом деле хотят. Ответ "ничего" принимается, ками-сама? В самолете ему приснилась какая-то непонятная муть. Даже журналистское подсознание с трудом могло бы спроектировать такой бред: бескрайнее синее-синее море с будто опрокинутыми в него небесами вместе с райскими садами и всем понемногу из разных мифологий. И бесконечные волны размером с токийскую высотку — какую-нибудь одну из тех, которыми в японской столице владеет Асами. И едва только одна накрывает с головой, как появляется вторая. Это был первый и, наверняка, единственный раз, когда Акихито был искренне благодарен людям Фейлона, которые его все-таки добудились. Он так-то вообще думал, что не уснет, но все почему-то упорно получается не так, как он предполагает. Это игра такая, ками-сама? От вертолета, к которому его подводят, хочется двигаться в противоположном направлении, причем как можно быстрее. Хотя Фейлона Акихито разучился бояться еще тогда — когда жил с ним в этом самом городе. Как пленник или как дорогой гость — разобраться до конца так и не получилось. Акихито думает, что эти двое: Фейлон и Асами — друг друга стоят, потому что это, наверное, особый шик, доступный только приближенным к богам — вести себя так, чтобы другие не до конца осознавали, бьют их или любят. От Фейлона Акихито шарахался только первые два дня, ровно до того момента, когда увидел, как тот вечером, слушая французскую песню, заплетал свои волосы на ночь в тугую косу. Пряди, как нефтяные ленты, ложились одна поверх другой в ровный и стянутый колос. А утром страх исчез. Отпустило, будто Акихито и был этими самыми локонами, которые сначала переплели, скрутили, сжали, а потом расчесали дорогим гребнем. Акихито больно бьется макушкой о верхнюю часть проема двери в вертолет, но о боли своей тут же забывает. Ибо что это еще, как не насмешка кого-то свыше? Дверь за ним захлопывается с лязгающе-лающим хлопком, словно по металлу хлестнули плетью. И пилот, как выяснилось, говорит только по-китайски и далеко-глубоко видал попытки хотя бы как-то понять своего единственного пассажира. Своего единственного пассажира в сознании, хотя и в этом Акихито сомневается. Идеальный момент решить, что сон с серией цунами продолжается, просто это новый виток шуточек его мозга, давно не знающего других вопросов, кроме "жив ли Асами?". Акихито кажется, что он половину жизни занял только этим вопросом, настолько он уже врос в каждую клеточку. Утром, днем, вечером и ночью. Особенно ночью. Какие это были ночи при монастыре: темные, жженые, как бумаги, которые Асами частенько, не читая, бросал в камин в своем кабинете. И пахли эти ночи так же — сгоревшим пеплом. Не зря — сейчас на том месте черно-серебристая зола и остывшие угли. Асами в кресле, пристегнутый прямо поверх пояса дорогих брюк ремнем безопасности, выглядит, как воплощение ночного кошмара. Почему, Акихито не знает. И даже подумать не может. Так ведь всегда — этого человека можно не видеть несколько месяцев, а, когда видишь, не можешь сообразить, в какую сторону тебе бежать: к или от. Акихито садится рядом на самый край сиденья, едва не промахиваясь мимо, потому что во все глаза смотрит на него. Пилот поворачивается, сверкает отражением закатного солнца в темных очках и что-то лопочет по-китайски. Акихито своей журналистской интуицией понимает, что его просят пристегнуться. Хотя как просят... требуют. Это же Гонконг. И ничего не остается, кроме как втащить себя поглубже в сиденье и перекрутить по верху бедер этой вот бечевочкой. Где-то в голове перекатывается мысль, как вот это вот может спасти при падении с большой высоты, но Акихито этот вопрос даже не додумывает до конца. Взлетно-посадочная полоса уплывает из-под ног, оставляя только невесомость и это ощущение, которое возникает, когда едешь в лифте, и он начинает тормозить перед нужным этажом. Такое, когда по телу прокатывается от головы к низу живота волна и застывает там, внутри, под кожей и мышцами чем-то тугим и щекотным. Может, это всего лишь воздушные ямы, а может, это, черт побери, это лицо, которое от ночи к ночи являлось во снах. Такое в этот момент спокойное и отстраненное. В целом, как и всегда, просто сейчас, здесь что-то в нем все же иначе. И Акихито тратит добрые несколько минут, чтобы попытаться понять, что именно. И так и не понимает. Вертолет уже набрал высоту, в голове стал привычным дребезжащий, вибрирующий, клокочущий звук двигателя и лопастей, а Акихито так и не смог даже руки протянуть, даже пальцем пошевелить. Хочется просто хлопать глазами. Или вообще задать в пустоту какой-нибудь самый-самый тупой вопрос, который потонет в этом гребаном гуле. Пилот на них даже не смотрит и вообще выглядит, как восковая кукла-марионетка в этих своих толстых наушниках. И где-то в одной из своих комнат в красноватом свете сидит Фейлон, курит свои тонкие сигареты и дергает за ниточку. Да ведь Акихито даже не знает, куда они летят. Голову Акихито все же поворачивает. Асами размеренно и глубоко дышит — на вид просто спит. Очередные шуточки Фейлона, другого и быть не может. "Как мне это все надоело", с отчаянием думает Акихито, на миг прикрывая глаза. И даже в голове эта мысль звучит дрожаще и жалко. Гонконг с высоты выглядит так же, как Фейлон — будто пролили тонну красок, смешали, но преобладают все же черный и золотисто-рыжий. И эти оттенки выедают радужку. И, честно признаться, ощущение, будто весь мир погрузился в состояние невесомости. Или вообще сгорел в этих закатных лучах. С высоты, может, и кажется, что все как обычно, но на самом деле внизу уже давно нет ни жизни, ни людей, ни спешки, ни криминальных разборок, ни поводов для передовых колонок новостных газет. Просто ничего. Мир, где, кроме тебя, все исчезли. — В монастыре в это время красиво. Осенью вот особенно. Листья эти красные, клены момидзи. Красиво для тех, кто туда просто приезжает. А я каждое утро эти листья убирал. И вечером убирал. И вообще ни хрена не помню, кроме этих листьев. А Мичихиро только и говорил, что ты хочешь меня защитить, "будьте благоразумны, Акихито-сама, что вы, как ребенок", — зачем-то произносит Акихито, не глядя на Асами — только в иллюминатор с его стороны, но все равно видя его боковым зрением. — Только монастыря теперь нет, знаешь? Сгорел дотла. Вместе с листьями и кленами. Вот тебе и благоразумие. Или что это? Я не знаю. Жалко же их. Всех их. И опять из-за меня. Акихито сглатывает, но противный ком в горле остается на месте и как будто только больше пухнет, мешая дышать нормально. За стеклом все медленно становится фиолетовым от сумерек. Будто пожар, разразившийся внизу, потушили, и того и гляди повалят клубы дыма. Больше всего страшно снова почувствовать этот жженый запах. От Асами пахнет так привычно, когда Акихито, и так сидя вполоборота, роняет голову ему на плечо, утопив нос в ямку ключицы. Белая рубашка льнет к коже чужим теплом. — Это нормально, что из-за меня пострадали люди, лишились своего красивого дома и... Мичихиро-сан был так добр ко мне... а я сейчас просто сижу и опять радуюсь, что ты жив? У меня когда-нибудь будут другие поводы для радости? — придушенно спрашивает Акихито, хотя ему кажется, что звук мгновенно растворяется в гуле лопастей, как будто его слова режут тонкими лезвиями, как листы пергамента. Акихито дергается всем телом, когда Асами вдруг шевелится и спину обдает жаром чужого прикосновения. На затылок ложится ладонь, пальцы вплетаются в растрепанные волосы. — У меня к тебе аналогичный вопрос, Акихито. На попытку резко поднять голову с чужого плеча рука, до этого спокойно и почти ласково путавшаяся в волосах, напрягается, прижимая сильнее. — Отпусти меня. — Нет, — спокойно и как-то устало, едва слышно и различимо в шуме. — Ты... ты... Как же мне это все надоело, Асами. — Прости, но у нас, кажется, нет выбора. Я бы сказал "у тебя", но я слишком устал, чтобы подшучивать. Акихито прикрывает глаза, потом жмурится, чувствуя, как от собственных мокрых ресниц неприятно холодит кожу. Где-то там Фейлон курит свои тонкие сигареты и практически управляет этим вертолетом при помощи этого своего пилота, который ни слова по-японски не знает или делает вид, что не знает. В принципе, черт с ним, потому что внизу сумерки, как вышитое темно-синими, серыми и фиолетовыми нитками одеяло, укрывают Гонконг. А кажется, что и весь мир, в котором просто исчезли все-все люди. Кроме одного человека рядом, который с каждой смертью становится на жизнь моложе.