Архитектор её апокалипсиса

Держа в руках маленький флакон с красноватой жидкостью, Кузнецова ещё не могла до конца осознать, что эта невзрачная на вид вещица — ключ к спасению человеческих жизней. Единственное и самое действенное оружие в этой войне, пришедшей, казалось, из сравнительно недалёкого прошлого, чтобы взять своё. И после стольких ужасов, когда она с полной уверенностью, но без капли гордости могла заявить, что наслышана о войне не только из учебников истории, финал был совсем близко, и теперь сильнее, чем когда-либо, хотелось верить, что снова в их пользу. В библиотеку вошёл Алексей, и Вика встретила его улыбкой, которую не могла скрывать. Кузнецова забеспокоилась, заметив во взгляде парня странную сосредоточенность с отголосками чего-то похожего на разочарование. Но замеченная рана Лёши вызвала куда большее беспокойство, и Вика заботливо провела по ней рукой, словно где-то в глубине души надеялась, что от её прикосновения рана затянется. — Лёш, где ты был, что случилось? — нежности в голосе чуть больше, чем для ‘просто друга’ — А, это. Ничего, всё в порядке, — указывая на слегка кровоточащую ссадину на лбу, отмахнулся он. — Представляешь, Лиля с Денисом нашли вакцину. Я до сих пор не могу поверить, что это действительно она, что все скоро будут здоровы, — Вика отвела взгляд на флакон с вакциной. В ней было так много непривычной радости, проникающей в каждую клеточку тела, что непременно хотелось поделиться этой радостью с ним. — Отдай вакцину, Вик, — голос Барышникова прозвучал внезапно, спокойный, но всё же режущий слух проступившей в словах требовательностью. — Зачем? — Просьба Лёши медленно начинала выбивать её из колеи, сея навязчивые подозрения. То, что это была отнюдь не просьба, подтвердил пистолет в руках Барышникова, который он достал быстрым и ловким движением. Она непозволительно увлеклась этой слишком живой радостью, теперь судорожно пытаясь разграничить реальность и трюки собственной фантазии. Алексей повторил. — Что всё это значит? — спросила Вика, повысив тон, окончательно утративший последние признаки спокойствия. Она уже подсознательно знала ответ, но отказывалась верить собственным беспорядочным мыслям. Это, должно быть, чья-то посредственная шутка. — Я внук Теодоры Раубер, — отчеканил Алексей, не теряя спокойствия, с нотками гордости, совершенно новой и отталкивающей. Его губы едва заметно дёрнулись в ухмылке: видеть Викторию ошарашенной и немного беспомощной доставляло Барышникову неописуемое удовольствие. — Ты…- Виктория пыталась подыскать подходящие слова, чтобы выразить всё, что думает о нём, открывшем своё истинное лицо и в одно мгновение перевернувшем её устоявшийся мир, который она и без того не до конца привела в порядок. Иллюзия. Доверие, затягивающее невидимую петлю на ее шее. Взгляд — потерянный и жадный до немых вопросов. Как? Почему? Неужели тот образ — совершенный обман? Лёша молчал; вид у него был не пугающий, а скорее заинтересованный. — Какая же я идиотка! Как я могла так ошибаться?! — Горечь — почти осязаемая. Ей не стоило особенных усилий решать головоломки и взламывать сайты, но к собственной жизни нужного ключа она подобрать так и не смогла. Это открытие ужасало. — Буду считать это комплиментом. Значит, я справился с заданием. Но, знаешь, я и не думал, что твоя самооценка настолько занижена, — Алексей всё ещё говорил спокойно, даже слишком спокойно для последователя фюрера. Внутренне он нервничал: время поджимало. Но просто так уйти, оставив свою Победу медленно догорать среди недостойных, он не мог. Его девочка сейчас старательно прятала отголоски страха за пеленой глухого раздражения. Она крепче сжала в руках флакон, смерив Барышникова почти немигающим взглядом. Но там, где-то глубоко-глубоко внутри, — тлеющее разочарование. Ему бы извиниться одними глазами, что сломал ее личную сказку, вот только выбиваться из графика — непростительно, он уже попрощался с амплуа безнадежно влюбленного мальчика. — Можешь распинаться сколько угодно, но вакцину я тебе не отдам, — В голосе, чуть дрожащем, — последние крупицы самообладания, ещё не отнятые этим локальным адом. — А ведь ты могла бы сделать то, что всем этим придуркам даже не снилось. Подумай, каким будет новый, чистый мир. И мы станем его частью, мы вдвоём, — взгляд — почти гипнотический. И его настоящей нежности слишком много, чтобы привыкнуть. — Ты все ещё думаешь, что это сработает? Нас больше нет и никогда не будет. Ты мне противен вместе с Раубер и вашим новым миром, вашей адской утопией.- Стремление разрушить его идеальный мир хотя бы на словах было смелым и дерзким, но выглядело всё же наивно. Барышников и не ожидал другого ответа. Его Победа намертво прикована к своему привычному миру. — Вот только я не понимаю, Вик, почему тебе так хочется быть героиней для стада недоумков, которые скоро вымрут. Ты предпочтёшь наблюдать за смертью тех, кого называешь 'друзьями'. Откажешься от будущего, даже если в нём твой любимый Рим будет казаться жалкой деревушкой. Лёша знал, что полоснул по слабому месту сильной девочки. Слишком живы в ней фальшиво-сладкие воспоминания. Слишком жив мальчик-архитектор, пытавшийся отстроить руины, в которые превратилась ее жизнь. Его непроницаемость и внутренняя сила накладывали свой отпечаток. Но огонь ненависти всё ещё тлел внутри нее, не позволяя страху вырваться наружу. Виктория ещё держалась. Ей бы не выдать ‘фашистскому отродью’, что надломлена, растоптана. Алексей почти читал это по глазам своей Победы, и он восхищался ее выдержкой. — Ты ведь тоже называл их друзьями. Замолчи, не смей… — Она не преминула бы выдать тираду о том, как ненавидит этого человека, тем самым, однако, только дав ему очередной повод для той новой, пугающей ее радости. Но к горлу подступил ком, Вика закашлялась, а на её ладони остались ярко-красные разводы. — Ну, давай, убей меня! Разве я не принадлежу к недостойным? У избранных железный иммунитет, правда же? Барышников чуть заметно улыбнулся. Именно такой — бесстрашной и притом разозлённой почти до предела — Кузнецова ему нравилась. Алексей ясно видел, что смерть не страшит её, что она готова умереть непобеждённой ради чужих, пустых и дешёвых жизней. Только бы направить её бесстрашие в другое русло. — Я не хочу такой глупой смерти. Знаешь ли, я привык убивать с толком. Ты другая, как бы ни пыталась поставить себя в один ряд с этими идиотами. Для нашего нового будущего ты ценна, даже не представляешь, насколько. — Кажется, я выразилась ясно. Я никогда не променяю нормальную жизнь на 'идеальный' мир, построенный на крови тысяч, а то и миллионов людей. Барышников поморщился. Девочка исправно приносила себя в жертву безликой массе. — И это ты называешь нормальной жизнью? С твоими способностями ты заслуживаешь гораздо большего. Не жалей слабых, ты же знаешь: слабые должны умирать.- Лозунг избранных как ещё одно подтверждение его истинной цели. — Оставь свои девизы для кого-нибудь другого, — бросила слова с презрением, выплёвывая. — Увы, не получится, — наигранное сожаление.- В этой школе только ты принадлежишь к рангу достойных. Нахально-изучающий взгляд Алексея скользнул по девушке. Будто она, а вместе с ней и весь мир, уже подчинены законам четвёртого рейха. А значит, законам его, Барышникова. — А как же Тася? Она, по-твоему, тоже из числа слабых? — В глубине души ей хотелось увидеть хотя бы тень того псевдо-слабого, но человечного Лёши. — Ни в коем случае. Мы же одной крови, — Может быть, ей показалось, но в этом заявлении гордости было больше, чем в признании. И отголоски нежности, странной, грубоватой. Его неповторимой. — Но ты всё-таки подумай, чтобы потом не жалеть. Резко возвратился к главной теме их 'задушевного' разговора, напоминая о реальности. Ответить прежним тоном, полным разбавленного яда, Вике снова помешал судорожный кашель, ей становилось трудно дышать. Она вытерла кровь о рукав блузки, во второй раз оставив на нём пятно, и опёрлась свободной рукой на стол, а в другой продолжала сжимать вакцину. Из всех мыслей ярко выделялась одна: её, возможно, последняя и самая главная задача — не позволить выдавшему себя нацистскому отпрыску забрать флакон. Не упустить последнюю надежду, не допустить конца всего. И вторая, осевшая на дно, — не попрощаться с остатками рассудка под прицелом почти родного взгляда. Но очертания библиотеки стремительно становились расплывчатыми, сознание ускользало с каждой секундой всё дальше, а тело обмякло. Барышников поднял на руки бесчувственную Викторию немного бережнее, чем ему было свойственно, предварительно забрав вакцину, которая, вопреки начальным предположениям, досталась легко. Ситуация сложилась для него как нельзя благоприятно: не пришлось применять физическую силу. Патроны ему хотелось приберечь для другого человека. * — Бабушка, я добыл вакцину, — произнёс он, ставя на стол перед Теодорой флакон, который ему несколько минут назад не составило труда 'позаимствовать' у Виктории. — Я не сомневалась в тебе, Алексей, — сдержанная похвала родственницы была для него лучшей наградой, хотя он понимал, что заранее, до тех пор, пока подлинность вакцины не подтвердится, радоваться глупо. Спустя некоторое время ожидания, тянувшееся мучительно долго, результаты экспертизы были готовы. Уже по улыбке Раубер (а на улыбки она была очень скупа) парень понял, что не просчитался. — Да, это и есть вакцина. Мы близки к цели. Лёша позволил себе взять ампулу с антидотом из запасов бабушки. Ответив на вопрос о предназначении этой ампулы довольно коротко, но ясно: «Для человека, который может быть нам полезен», мужчина вышел из палатки, не встретив препятствий со стороны Теодоры. Вика всё так же не приходила в сознание, с тех пор, как Барышников принёс её сюда, в пустую палатку. Девушка выглядела беззащитной, и Алексей упивался этим. Сейчас её жизнь была в его руках, а это не могло не льстить гордости. Он быстрым движением приподнял её на кровати и влил в полуоткрытый рот Виктории ярко-красную жидкость, которая лишь отсрочит смерть, но до того момента, когда она перестанет действовать, найдётся более эффективное средство. * Распахнув глаза, Виктория заморгала, чтобы привыкнуть к свету. Кузнецова почувствовала, что лежит на чём-то жёстком. Её внимание в первые секунды привлёк весьма не живописный брезентовый потолок. И только когда она заметила сидящего рядом Барышникова, картина событий постепенно восстанавливалась. — Уже лучше? — поинтересовался Алексей как ни в чём не бывало. Вика чуть заметно скривилась от этого тона. — Вполне. Интересно, чем я заслужила такую неслыханную заботу? Ах да. Вспомнила: ты всё ещё надеешься, что я приму твоё великодушное предложение. — Его девочка цеплялась за эту колкую иронию, пытаясь держаться на плаву.  — Я не надеюсь, Вик. Я более чем уверен в этом, — простые, но жёсткие слова, и взгляд в упор. «Мы, Барышниковы, народ упрямый», — участливо всплыл в мыслях отрывок его же собственной фразы. Хоть в чем-то не лгал. — У тебя ничего нет, кроме этой уверенности.- Старалась казаться твёрдой и спокойной, вот только появились зёрна сомнения в собственных словах. И он прекрасно видел это, сочтя нужным без промедления и не без тени довольной улыбки сообщить: — У меня есть вакцина. Эти четыре слова — хуже пули в висок. У неё не было права на ошибку. Такая ошибка стоит слишком многого. Если не сказать — всего. Алексей так же молча наслаждался произведенным эффектом. — Я не сдамся. Это ещё не конец, — выпалила Кузнецова, пытаясь подняться. Это отдавало скорее самовнушением, чем прежней иронией. Барышников всем своим видом показывал, что нисколько не сомневался в ней. Он предпочел еще немного понаблюдать, на сколько хватит выдержки у его Победы. Определенно, она была до жути наивной, решив, что он так просто позволит ей уйти — А по-моему, рановато спешить. Кульминация ещё не началась, — В его короткой фразе проглядывал грядущий апокалипсис. Для обитателей школы, кроме, скорее всего, Таси. У нее была ценная привилегия: для сестры Барышников исправно отключал режим ‘строителя нового мира’. — Даже если и так, хочется встретить ее где-нибудь подальше от тебя, — отголоски брезгливости. Она поднялась с кровати, не желая оставаться рядом с ним ни минуты больше, но Алексей удержал ее за запястье. — Откуда в тебе столько неблагодарности, Кузнецова? К твоему сведению, я только что спас тебе жизнь, — он смаковал каждое слово, наблюдая за ее реакцией. — И что же я должна делать, поклониться? — градус язвительности в ее словах понизился, как только Вика снова увидела в его руках пистолет. В какой-то момент Барышникову действительно могут осточертеть непрерывные речи о новом мире, и она, Виктория, станет для него лишь помехой на пути к цели, к действиям. По крайней мере, в это было гораздо легче поверить. — Для начала хотя бы немного успокоиться, — Он отложил пистолет на стол, не сводя с девушки взгляда, — и желательно расслабиться. — Ты ненормальный, — определённо диагноз. — Спасибо, — казалось, он воспринимал это как маленькую игру и продолжал наслаждаться, почти забыв о времени. — А если я попрошу тебя всего лишь о поцелуе? На прощание На последних словах он не сдержался и хмыкнул, не изменяя своей натуре. Его Победу все больше пугал этот мнимо спокойный тон: даже в своих откровениях Алексей был чуть более предсказуем, чем в таких ‘безобидных’ полудружеских просьбах. Он первым проявил инициативу, сократив расстояние до миллиметров. На долю секунды перед глазами девушки мелькнули его прежние поцелуи, требовательные, но родные и тёплые. Внезапным желанием было проверить, не разучилась ли она чувствовать это тепло. В объятьях внука Теодоры — эта горькая ирония отравляла кровь не хуже изобретенного ими вируса. Его рука на ее талии казалась такой же теплой, будто несколько мгновений назад и не сжимала пистолет — никак иначе, очередная иллюзия ее перевернутого сознания. Он касался требовательно, порывисто и с силой заставил Викторию податься вперед. Его поцелуй — резкий и тягучий — казалось, практически не отличался от прежних, но неминуемо вызывал тошнотворные ощущения. Архитектор ее апокалипсиса, не теряя времени, стремился утвердить собственную власть. Девушка из последних сил пыталась оттолкнуть его. Алексей перехватил ее руку, медленно разрывая поцелуй. — Ты нарушаешь правила, — скорее констатация факта. — Хочешь узнать, могу ли я быть таким же дружелюбным, как раньше? — Пожалуй, обойдусь. Надеюсь, теперь я могу идти? — она пропустила момент, когда сбилась с искусственно-саркастичного тона. — Ни в коем случае, — каждое его слово врезалось в сознание. Барышников надавил на плечи девушки, заставляя ее снова сесть на кровати. Он позволил себе полуулыбку, видя ее замешательство. Кузнецова забыла добавить этот пункт в свой наскоро набросанный сценарий по спасению мира. — Отпусти, — с натяжкой можно было назвать это претензией на приказ. В тот самый момент, когда Вика почувствовала, что Лёша ослабил хватку, и, казалось, почти вырвалась из кольца его рук, он резко опрокинул ее на жесткую кровать. Ещё один поцелуй, на этот раз короткий и почти нежный — как своеобразная компенсация. Грани великодушия не ее предателя как запасное оружие. Виктории было противно так явственно ощущать прикосновения его пальцев, расстегивающих ее форменную блузку. Но звать на помощь сейчас хотелось в последнюю очередь: по периметру слишком много людей Теодоры, а такие свидетели скорее приблизили бы ее смерть, заклеймили бы ещё прочнее, чем это делал Барышников, с лица которого не сходила пугающая улыбка. Он был, конечно, подонком, но чуть более своим. И от этой мимолетной мысли хотелось вцепиться пальцами в холодную рукоять его же пистолета, завершив эту партию. Но непозволительно: хорошие девочки захлебываются ядом до ‘победного’ конца. И он же сейчас сомкнул ладони на ее груди, не предпочитая предисловий. Виктория на мгновение отвела взгляд к выходу из палатки, словно чего-то выжидая. Алексей притянул её за подбородок, заставляя смотреть в глаза. Она снова попыталась вырваться, почти шипя ему в губы еле слышные проклятья. Он с силой сжимал ее запястья, фактически лишая возможности сопротивляться, оставляя поцелуи там, где мгновениями раньше от его железной хватки оставались следы. От этого великодушия остатки здравого смысла благополучно уплывали в небытие. Её губы уже искусаны до крови, и Виктория интуитивно чувствовала, что он любовался зрелищем. Одежда стремительно отправлялась на пол. Влажные дорожки на щеках — неминуемо и больно — ещё бы не чувствовать, как он вбирал языком эти слёзы. Алексей медленно спускался к ее животу, руки палача теперь казались Виктории практически ледяными, и внезапный контраст заставлял ее подрагивать. Он чувствовал малейшую реакцию ее тела и продолжал восхищаться своей Победой. Его руки опускались все ниже, Барышников сделал вид, что ее попытка прикрыться скомканным покрывалом была зачтена. Девочка упорно не хотела сдаваться, и он бы давно скончался посреди этой палатки, если бы отвращением можно было убивать. Определённо, только он один мог, касаясь влажными ладонями самой чувствительной точки, вдруг спросить: — Морозов делал это лучше, да? Ему в ответ — почти беззвучное «Заткнись». Парадоксально, но его ‘больная’ параллель никуда не исчезла. Его — ‘строителя’ c непробиваемым иммунитетом — с каким-то ‘придурком Морозовым’. Она все ещё чувствовала прикосновения к своему обнаженному телу, которое из последних сил оставалось верным хозяйке. Шепнув ей нечто вроде предупреждения, он резко подался вперед, и внезапная волна боли накатила к низу ее живота. Виктория снова до крови прикусила губу — лишь бы он не слышал ее крика. Алексей все прекрасно видел и провел ладонью по ее лицу, на котором чуть заметными следами растеклась тушь. Его сильная девочка. И у нее ещё будет время привыкнуть к его прикосновениям. * Виктория одевалась почти на автомате, избегая встречаться взглядом с Барышниковым. — Ты к ним? — скорее утверждение. Слабый кивок в ответ. — Ну, хорошо, можешь с ними попрощаться. — Чертов благодетель.