Коты не терпят чужаков

      Часы на стене во весь голос о перерыве возвещают, и Адриан с тяжёлым вздохом снимает шлем и шпагу опускает. Кагами перед ним поступает так же. Она милая, добрая, азартная, порой, но понимающая и честная. И тем не менее Адриан её перекусить зовёт не потому, что в последнее время они «сдружились». Нет, Адриан врать никогда не умел, а взгляд его — и подавно.       Адриан вежливо кивать старается, вымученно улыбаясь, но глаза его чуть выше плеча спарринг-партнёрши смотрят. Пристальный взор его за то цепляется, что в течение последних полутора лет он полунарочно стороной обходит.       Неоновый взгляд спину Маринетт Дюпэн-Чэн пронзает, а заодно и брата Джулеки, этого Луку, что-то активно ей на ухо шепчущего и с каждой секундой к её лицу всё ближе склоняющегося.       Глаза зелёные в три раза недовольнее глядят. Кагами рядом хмыкает в голос, позволяя себе перед лицом Агреста пальцами пощёлкать. Адриан хмурится. Как давно она в их клубе? С тех пор, пожалуй, как место освободилось — Маринетт поспособствовала, бросив занятия пару недель назад.       Адриан вновь ловит себя на мысли, что свои привычки после знакомства «кое с кем» она поменяла столь же кардинально.       Маринетт перестала исподлобья, краснея, украдкой смотреть.       Маринетт заикаться забыла как, с уверенностью каждый раз выдавая: «Привет».       Маринетт вздыхать стала чаще, в тетрадке выводя совсем не его имя.       Маринетт прожигать затылок взглядом перестала почти.       Маринетт из поля зрения после школы испаряться стала.       Маринетт всё чаще по вечернему городу стала бродить, но совсем не с ним…       С другого конца зала до него заливистый, радостный смех Дюпэн-Чэн доносится. Палочки для порции китайской еды, что Адриан брал с собой, с безжалостным треском пополам ломаются.       Кагами еле от смеха вслух удерживается, прочищая горло, и, насмешливо взирая на блондинистое недовольство, подмечает, что ему нужно просто пойти и признаться, раз уж такое дело.       Адриан фыркает: Кагами явно всей ситуации не знает. Кагами в сердечных делах ни черта не смыслит. Кагами не понимает, что происходит.       Да Адриан и сам не может никак понять, что происходит с ним. И с Маринетт.       Всё вдруг слишком странно стало— жизнь Адриана превратилась в одно большое исключение: Маринетт не краснеет рядом с ним за редким исключением — но уже две недели как в помидор при виде его не превращается; Адриан мыслями редко от ЛедиБаг отрывается — но целых четырнадцать дней в центре всех его дум только Дюпэн-Чэн.       С чего, казалось бы? А ЛедиБаг как же? Что с «любовью всей его жизни»?       Адриан, представляя лицо в красно-чёрной маске, морщится неожиданно, поджимая губы. Это с той, что и не отказывает, но и не соглашается? С той, что ласково называет «Котёнком», но дальше флирта не подпускает? И с той самой, что на встречи опаздывает, а потом извиняется за то, что «чувства ранила» и что «есть один парень»?       А сердце ведь уже на части разодрано теми кошками, что на душе скребли — не склеишь, как оригами, и «Чудесным исцелением» не восстановишь, как разбитый Париж.       Забавно, что стоило лишь задуматься, как Адриан осознал — да ведь он то же самое творит. Все последние полтора года. Только у дочки пекаря нет супер-сил, чтобы выстоять, вынести, вытерпеть. Боль идентичная — носители различаются. Но она выносит! В глазах, правда, каждый день по звезде взрывается — но выносит.       Потому к ней Кот и стал приглядываться: хрупкая такая, наивная, на него самого похожая, всё ещё держится, не ломается. Изо дня в день ведь в нём находит что-то такое, за что стоит терпеть этот жар сверхновой в груди.       Потому Адриан, украдкой на улыбку глядя, негласно провозгласил: «Непременно моя будет». И уже представил, как сможет веснушки на носу её пересчитывать, сколько душе угодно, а она от него ничего взамен не потребует.       Ну да, конечно — «идеальные» планы чаще всего на куски и разлетаются. От непокорности человеческой. Непредсказуемости. Человек-то не схема. Сама жизнь — она ведь неподдельная, с крутыми, неожиданными поворотами, как на водных горках.       Адриан, сколько себя помнит, по выверенной схеме живёт, не отходя от расписания. Чёткость и последовательность, невозможность ухода в сторону или невыполнение какого-либо действия из «обязательного» перечня — под ногти проникли, в кожу въелись и на стенках лёгких свой след оставили.       Маринетт Дюпэн-Чэн, как он понял, никогда по схеме не жила и планам не подчинялась. Да и устала ждать внимания, наверное. Поэтому две недели назад на фестивале, проведённом семьёй Джулеки и его друзьями, смотрела не на Адриана у клавиш, а на Луку с гитарой.       Адриан помнит её глаза — они сверкали в свете софитов, шокировали своей пристальностью и восхищением, за рамки симпатии выходящим.       Так Маринетт смотрела на Луку тогда. И так смотрит вот уже четырнадцать дней, пять часов и сорок девять минут.       Адриан, выходя в очередной раз за эти две недели из школы и не сводя глаз с мило беседующей «парочки», в машину садится и осознаёт окончательно — он теряет взгляд Мари. Теряет все оттенки её смущения. Теряет её улыбку, что обычно лишь ему предназначена, — и жизнь как-то резко тускнеет. Запереться в комнате так хочется и молча пролежать час-другой, в потолок глядя.       Почему его реакция столь необычна? Почему он смотрит на неё издалека, стуча невидимым (а иногда и вполне материальным) хвостом от недовольства? Почему хочет зашипеть отчаянно, когда Лука в очередной раз «случайно» её касается? Почему вообще думает об этом, когда Мари — не его и никогда ему не принадлежала?       Возможно, потому что он эгоист чёртов — внимание ему нравится. Её внимание ему нравится. Её влюблённость ему нравится.       Возможно, потому что отчего-то тепло становится на душе, стоит только аквамариновым глазам взглянуть так, словно ты — центр чьего-то мира, кому-то действительно нужен, для кого-то по-настоящему ценен.       Но Адриан шанс свой упустил. У него было чёртовых полтора года — а он всё проморгал за какой-то один день! Сердце Мари столько времени покорно у его ног лежало, ему только глянуть вниз стоило и раскрыть глаза — он бы увидел его, потускневшее, побитое, изъеденное ранами, покрытое ссадинами, еле бьющееся… но живое и всё ещё его.       Адриан опоздал безбожно: когда таки взглянул под ноги — оно уже было в руках того, кто его заметил сразу. Того, кто достоин.       Адриан сжимает зубы от досады, а глаза — по-кошачьи узко, недовольно, того гляди хвост затарабанит по полу. Адриан видит что-то такое в аквамариновых глазах, глядящих на гитариста, что взвыть вдруг отчаянно хочется.       Адриан совершенно не согласен с таким развитием событий. Впервые ему хочется побыть эгоцентричным и во весь голос заявить, что он ничуть не меньше достоин… Да только согласится ли она теперь?       Втихомолку Адриан ищет во взгляде Маринетт, обращённом к Луке, хотя бы намёк на сомнение и неуверенность. Краем уха он беспардонно подслушивает их с Альей разговоры, и тревожный звоночек всё-таки звенит: Мари говорит, что вконец запуталась в происходящем.       Спустя пару дней Сезер подходит к нему сама. И сообщает: Мари раздумывает над предложением «кое-кого» начать встречаться. Её новость Адриана под дых бьёт. Но совет действовать, пока не поздно, заставляет буквально услышать нагнетающее и пугающее «тик-так».       Адриан злится и подходит было к Дюпэн-Чэн — но рта раскрыть не в силах. Во взгляде его светится «Почему?». А она, опустив глаза, отвечает, что Агрест её сбивает понапрасну и путает, заражая решительную душу смятеньем бесполезным.       Кот в тот же вечер приходит к Мари, потому что сердце как упало к пяткам две недели назад — так на ноги и не поднялось. Ну ещё потому, что Адриан прозевал в этой жизни всё, что можно было. А у Нуара ещё есть шанс не упустить нечто важное, пока время сыплется сквозь пальцы.       Она стоит к нему полубоком, и небо ночное тонет в зазеркалье её глаз. Тёмные пряди свободно на ветру трепещут — без хвостов она в разы взрослее становится. Кот ухмылку натягивает и тихо произносит:       — Добрый вечер, Принцесса.       Мари оборачивается, но удивленье её лица и не коснулось будто. А губы усталая улыбка разрезает:       — Тебя мне только не хватало…       Брови Адриана под маской вверх взлетают.       — Я вроде только добрался. Неужто уже надоел?       — Нет, конечно, просто… — она переносицу трёт забавно, улыбаться не прекращая, — …слишком много парней в последнее время.       Адриан усмехается — справедливо.       — Слышал, у тихони Дюпэн-Чэн на личном фронте как никогда жарко… — аккуратно на перила балкончика приземляясь, Кот вальяжно на них раскидывается, стараясь звучать действительно «по-нуаровски». — Ничего рассказать не хочешь, Принцесса?       Маринетт вздыхает, мигом улыбку прогоняя. Адриан напрягается. Неужели снова по больному ударил? Исправиться пытаясь, тон изображает самый невинный:       — Значит, красавчик гитарист и фотомодель… как его там… Агрест? Любовный треугольник?       — Вроде того… только без очевидного фаворитизма, — Мари молчит долго, и Адриану страшно, что прогонит. Но не прогоняет она совсем — всё блики звёзд глазами ловит. Вдруг взгляд на него переводит — и в самую глубь заглядывает, подозрительно щурясь, — Откуда знаешь так много?       — Так это ж Париж. Слухи самим ветром разносятся, — шутит он. — А вообще одна кошка на хвосте весточку принесла.       Маринетт глаза закатывает — каламбур удался. И всё молчать продолжает. Адриан сглатывает: что ему делать? Кот спускается с перил, рядом становясь и позу её копируя.       — Ты можешь мне доверять, знаешь ведь? — толкает её локтём в бок — она усмехается. — Сомневаешься, кому отдать предпочтение? Может…       — Мне Лука встречаться предложил, — перебивает она, подняв на него взгляд. — И завтра я соглашусь.       Руки Адриана крупной дрожью заколотило. Дыхание спёрло, во рту привкус крови — щеку прокусил. Кулаки сжались сами собой — Мари увидела. Ухмылка сползла — Мари заметила. Голос захрипел — Мари услышала.       — П-почему так? А… — Адриан не сводит глаз с её лица, решительного, уставшего. — А как же Агрест? Ты… ты ведь влюблена в него была, разве нет?       Мари, кажется, ничему не удивляется. Но секунду спустя ресницы её блестят, а голос дрожит:       — Тяжело любить невзаимно и не видеть отдачи, понимания — да хоть чего-то! — Дюпэн-Чэн незаметно (по её мнению) смаргивает слёзинки, не подозревая совсем, что у Адриана жжёт щёки — от стыда, и в левом подреберье — от степени правдивости её слов. — Просто, я думаю, моё сердце больше не выдержит пытки Агрестом… К тому же, — Маринетт полушутливо продолжает, в словах её Адриан слышит и нежность, и отчаяние одновременно, — Лука мне серенаду обещал спеть… Это… обезоруживает, знаешь ли…       Адриан поверить не может, что это происходит сейчас с ним. Не может поверить, что своей слепотой доводит сейчас Маринетт до края. И слова её звучат словно последнее предупреждение, словно прощание ЛедиБаг, у которой пищат серьги: «Ещё пару мгновений — и я исчезну из твоей жизни».       Адриан честно хочет быть сейчас Котом Нуаром, да и приходил он сюда изначально как Кот — поговорить, узнать, есть ли шанс. Адриану ясны, как день, противоречия в ней, а её слова толкают его к, возможно, самому опрометчивому поступку всей его жизни.       Видит бог, Адриан совершит какую-то глупость, если ещё раз с ней взглядом встретится.       В тот же миг Дюпэн-Чэн в его лицо пристальным взором впивается — а душа её вся мечется, кровоточит в чудесно лазурных, как небо над Парижем, глазах.       Адриан голову напрочь отключает — и совершает глупость, говоря на выдохе:       — Я ведь тоже могу.       Маринетт глазами хлопает, никак в толк не возьмёт, о чём он.       — Кот?..       — Я знаю, это звучит странно… — Адриан наблюдает за недоумевающей Мари.       — Что ты…       — …Но и я могу серенаду спеть.       И Адриан поёт. Голос идёт от сердца, пусть песня его не слишком мужественна, по сравнению с репертуаром этого рокера: он не знает толком, кто автор, но в припеве поётся, что «в ней его пропавшее солнце»* — и Адриан ни секунды не сомневается больше в своём выборе. Он поёт негромко, неловко, но сожаления нет ни в коем разе. Ведь перед ним Мари. Невероятная Мари. Счастливая Мари. Добрая Мари. Скромная Мари. Неловкая Мари.       И весь мир — её. Потому что она — его, и ничья больше.       Вся она оправдывает одним лишь своим видом и эту песню, и этот разговор, и ревность жгучую, что сюда привела. А заодно и глупость непомерную, даже немного детскую.       Кот замолкает — Адриан внутри него кричит, боясь с места двинуться.       Мари плачет, вытирая рукавом слёзы. Мари умница — понимает всё слёту. Понимает и кто он, и почему смотрит на неё так затравленно, но словно не верит до сих пор.       Адриан со страхом борется, решительно глазами сверкая, вплотную подходит, в себя вжимает, в висок целует. Мари всхлипывает долго, упорно, в неверии головой качая. Затем успокаивается потихоньку, в руках разворачивается, тянет его на шезлонг. Мари сидит в кольце рук, спиной прижимаясь к его груди.       У Адриана сердце того гляди разорвётся и от молчания, и от близости.       — Коты ведь собственники, да? — тихо-тихо, носом шмыгнув, произносит она. В её голосе улыбка слышится — и Адриан выдыхает комок страха, глаза прикрывает, еле от смеха удерживаясь, утыкается ей в шею, зарываясь в волосы носом.       Она простила. Простила его. Поняла, что дураков таких, как Агрест Адриан — поискать ещё, да вряд ли найдёшь. Он один такой — уникум.       — Коты не терпят чужаков, Принцесса. А я — самый вредный кот Парижа, — Адриан крепче к себе прижимает хрупкое тело, не желая совсем Мари с миром делить.       Дюпэн-Чэн голову на плечо откидывает, улыбка такая же глупая, как у него, по лицу расползается.       — Учту на будущее.       Перед глазами мгновения пролетают. На небе росчерк блестит — звезда одна, не выдержав, сгорает, летя вниз. Адриан чувствует, что скоро конец трансформации — его не колышет совсем. В голове его мыслей нет почти, одна лишь осознанная, и потому он шепчет, а руки подрагивают:       — Можно ты будешь только моей?       Сердце кульбит сотворяет в ожидании.       — Нужно, — глухо звучит в ответ.       И жизнь Адриана Агреста вновь смыслом окрашивается, стоит только обещанье невысказанное нагло губами словить.