Бантики

      — Пап, пап, — Неле чуть не выворачивала руку отцу, на свою голову решившему, что детей одних на улицу не отпускают, даже если речь идет о прогулке во дворе. — Пойдем! — теперь дочка хотела пойти на другую площадку и умоляюще смотрела на него.       — Ладно. Пойдем. — За пять минут дороги Тилль успел сто раз проклясть это решение и, наконец, смириться. Скорее даже успокоить себя: чем быстрее дочь получит что ей надо, тем быстрее они попадут домой. Теперь он был заранее согласен тащиться до любой площадки в Берлине и быть в пути деревом, лошадкой или личным банкоматом для мелких операций вроде покупки мороженого. Но до «тех самых» качелей было еще далеко…       У самой площадки отец с дочерью встретили Рихарда, шумно обсуждающего что-то с вокалистом Feeling B. Тиллю было не вполне понятно, с чего эти двое решили прогуляться — общих тем припомнить не удалось — однако это вполне могло скрасить ему прогулку. По крайней мере, Линдеманну стало интересно, спорят они или уже дерутся, так что, оставив дочку висеть радостной обезьянкой на лесенках, Тилль подошел к ним, и обсуждение — все-таки спорили — продолжилось уже втроем. Благо, места на скамейке хватало.       — Пап, раскачай! — позвала спустя полчаса Неле, но все были настолько увлечены, что не заметили ее просьбы. — Ладно, — не расстроилась девчушка и села на корточки, разрисовывая асфальт найденным тут же кусочком кирпича.       Алеша отнюдь не собирался заводить собственных спиногрызов, но к чужим относился если не с теплотой, то, как минимум, с исследовательским интересом. Опыт подсказывал ему, что дети способны на чудные идеи — и Флаке с Паулем на заре группы не были исключением. Ромпе возлагал на дочку вокалиста определенные надежды. Оставалось только ждать — не очень долго.       — У дяди красивые волосы, — начала Неле, переведя взгляд с рисунка на папиного друга. Ничего не подозревающий Рихард повертел головой, давая девочке полюбоваться высветленными дредами. Как оказалось — зря.       — Пап, а почему дядя Рихард не носит бантики? Алеша согнулся пополам от смеха, однако тут же взял себя в руки и очень серьезно, даже трагично поведал ребенку:       — Просто у дяди нет бантиков... Но ты же с ним поделишься? — Девочка оценила бедственное положение дяди и тут же распустила левую косичку, вытягивая ленту. Вдруг она с сомнением посмотрела на взрослых.       — А можно? — Неле не была уверена, что ей разрешат, но отец только махнул рукой, а сам гитарист не имел ничего против и наклонился, позволяя ей творить. Ромпе же откровенно радовался возможности подшутить над другом, хотя и безуспешно старался этого не показывать.       Закончив, она восхищенно посмотрела на результат — макушку Рихарда венчал зеленый бант, чуть сбоку красовался еще один — и снова повернулась к Тиллю.       — Пап! — Тот вздрогнул от неожиданности. — Пойдем с дядями к нам в гости, у меня еще много есть. Ну, заколочки, ленты…       — А может… — Линдеманн посмотрел на слегка офигевшего от таких перспектив друга, — не надо? Уже поздно, дяде Рихарду пора домой…       Девочка грустно посмотрела на уходящую возможность побыть стилистом: «нет» значило «нет».       — Какой домой, еще только восемь! — встрял Алеша: похоже, он получал от ситуации даже больше удовольствия, чем ребенок, обзаведшийся новой, живой куклой.       Бояться шестилетней девочки было стыдно — Рихард, по счастью надевший в тот день куртку с капюшоном, спрятал творившееся в дредах безобразие и, нервно посмеиваясь, последовал за Тиллевой дочкой, с удивлением отмечая у нее ту же неопределенно-кровожадную улыбку, что и у папочки. Мысль о том, что его дочь тоже подрастет и будет играть в парикмахера, заставила мужчину примириться с происходящим: парой лет раньше, парой лет позже… К тому же никто не отменял приятного общества друзей.       Дома Круспе в качестве компенсации выдали стакан молока, после чего ему было велено не двигаться — по случаю хорошего настроения Тилля и энтузиазма Алеши ему предстояла тотальная смена имиджа. В ход пошли заколки, банты и несколько ободков, хотя и не налезших на изрядно выросшую за два десятка лет голову гитариста, но все равно придававших шарма, красуясь по бокам.       Когда на нем в буквальном смысле не осталось живого места — несколько раз его чувствительно царапнули заколкой, — Рихард дернулся было приводить шевелюру в первоначальный вид, но был остановлен обнаружившим в прихожей косметичку Алешей. Та была странно знакома гитаристу — оказалось, она принадлежала забывшей ее здесь на днях Марайке. Сбежать не вышло: теперь его держало две пары рук. Тилль все-таки распробовал, каково это — присутствовать при рождении произведения искусства, и включился в игру. Красила Неле лично, и лицо герра Круспе мало-помалу превращалось в предмет абстрактной живописи. Стремительно теряющий привычный облик мужчина мысленно охарактеризовал происходящее несколькими смачными выражениями — за вслух можно было огрести от заботливого родителя — и попытался отвлечься от творящегося в зеркале ужаса. Не то чтобы удавалось, но мысль о том, что хуже уже не будет, давала почувствовать какую-никакую стабильность.       Внезапно девочка сорвалась с места и, к удивлению, пожалуй, всех сгрудившихся у зеркала мужчин, нацепила на Рихарда какую-то белую тряпку. Простыня.       — Я страшный призрак? — кисло предположил Круспе. Неле нахмурилась: ей явно не нравилась такая оценка ее способностей.       — Нет. Дядя Рихард, ты — невеста! — Ромпе второй раз за день покатился со смеху, уже не пытаясь сдержаться. — Дядя Алеша, ты — жених, — невозмутимо продолжила девочка.       И тут дядя Алеша понял, что тоже попал.