Чёрный король, белая ладья, рокировка

Быть девушкой Жаки Ренсена — очень почётно. На словах. На деле — с тем же успехом Стель могла бы быть девушкой ветра. А что. Звучит. Девушка ветра. Kaze-no-kanojou. Вот разве что ветры вряд ли столько жрут. Но Стель, впрочем, не возражает, она всегда готова его подкормить. Сытый Жаки — счастливый Жаки, а там, где пройдёт счастливый Жаки, тут же вырастают одуванчики. Потому что он всегда танцует. Но когда идёт, танцует не специально. Просто он так ходит. Сегодня, правда, он превзошёл сам себя. Хольгерд-сэнсей ещё не успел дорисовать последний ключ, а Жаки уже вскочил, поклонился и исчез. Он очень быстрый и совершенно бесшумный, если ни во что не врезается. Что характерно, для окружающих его действия растянулись на более или менее приличный отрезок времени. Ну, скачет человек, ну, быстро скачет, что такого-то? Но Стель-то уже привыкла к его штучкам, Стель знает, что его уже не было в аудитории в тот момент, когда Хольгерд-сэнсей поднял голову после ответного поклона. А Хольгерд — учитель, у него поклон неглубокий, почти кивок. Итак, Жаки усвистал. Стель осталась собирать вещи. Из аудитории вышла последней. Она не копуша, просто, во-первых, свою тетрадку о трёх листах и огрызок карандаша Жаки тоже оставил ей. Во-вторых, как раз начался обеденный перерыв, и куда, скажите на милость, теперь торопиться? Стель знает, что Жаки усвистал не в столовую. Не то чтобы он считал драки за еду ниже своего достоинства. Просто демонстративно есть её припасы — это у него ещё одно развлечение. Припасы у Стель как раз имеются. Ну, и в-третьих. Если Стель будет двигаться так же быстро, то они никогда друг друга не найдут. Наверное, кстати, потому-то у него и не сложилось ни с кем, кроме неё — просто он всегда знал, где найти Стель. И даже больше — он знал, куда вернуться. Она брела по коридору, лениво размышляя, куда мог так торопиться Жаки. Что это за дела у него появились так внезапно? Что-то важнее, чем Стель и еда? Чудеса. Глубоко задумавшись, она пропустила поворот на центральную лестницу. Теперь, чтобы выбраться с четвёртого этажа, надо было спуститься на третий и пройти его в обратном направлении. Всё лучше, чем разворачиваться, возвращаться... ох, нет. Точно не сегодня. Лучше уж крюк. Делать нечего. Любишь медитировать на ходу — люби и круги наворачивать. Вздохнув, Стель принялась спускаться. *** Стель ускоряет шаг, идя на звуки музыки. Стель останавливается как вкопанная, достигнув источника звука. Стель придёт сюда не раз и не два, Стель будет расстраиваться в те дни, когда в этом коридоре будет тихо. Стель далеко не сразу заметит, что Жаки стоит в противоположном углу, скрестив руки на груди и исподлобья наблюдая за играющими. Потому что когда те двое играли свою музыку, каждый — свою, уже ничего нельзя было видеть так, как раньше. Так, как предполагалось видеть. Так, как это выглядело в тишине. Чем же была их звукомагия? Ничего общего с боевой. Целительская? Тоже нет. Та, которую играют на концертах? Да, похоже на то. Очень похоже. Но то, что было предназначено для концертов, просто не поместилось бы в коридор кестасской языковой школы. Уже потом Стель узнала, что именно так происходят концерты пианистов, когда они должны показать, чего достигли. Им нужно изменить реальность, оставив её неприкосновенной. Они могут играть что-то своё, проецируя собственный затакт в материальный мир. Они могут играть что-то чужое, стараясь угадать и воспроизвести замысел давно ушедших композиторов. И это было так. День за днём ничего не менялось и всё неизменно плыло, утекало, становилось зыбким и неочевидным. Неявное, неизвестное, неизведанное с робкой улыбкой выступало навстречу, оттолкнёшь — будешь раскаиваться всю жизнь. Стель не знала, зачем они это делают. И не спрашивала — зачем. Но не могла перестать слушать. Их было двое. Всегда двое. Один после другого. Парень рыж и растрёпан. На левом запястье тихо позванивает неизменный браслет, несколько тонких золотистых колец. Странно, что парень носит такое украшение. Но пианистам всё позволено, любая странность, любая прихоть. Наверное, просто они никогда не делают ничего уродливого. Поэтому им всё сходит с рук. Кроме этого. Кроме украшений на руках. Это им с рук не сходит. У парня очень длинные пальцы. Стель готова поклясться, что там больше фаланг, чем полагается иметь людям. Пока он стоит у стены в коридоре, пока сидит на скамейке, пока идёт — они висят. Свисают. Как будто спящие летучие мыши. Иногда они подёргиваются, как будто видят сны о клавишах. Они ничего не умеют, эти пальцы. Только летать. Кажется, долгое время они ни для чего больше не были нужны. Есть что-то победоносно-лёгкое в наклоне лохматой головы, в движениях длинных кистей, в размахе рук, то идущих волнами, будто в них нет костей, то ломающихся острыми углами. Девушка застенчива и носит очки. У неё длинные тёмные волосы и вечно серая одежда. Зимой и летом. Она одинока, замкнута и молчалива. Не так, как пианист, приходящий ей на смену. Хотя в отчуждённости обоих чувствуется какая-то странная гордость. Но даже эта гордость не имеет ничего общего. Пианистка словно наблюдает за теми, кто наблюдает за ней. Пианист полностью погружён в своё звучание. Стель знает, что пианистку зовут Нэнси Ритхофер, что она записана чуть ли не на все языковые курсы, выиграла половину именных стипендий и примерно треть возможных грантов, но никуда не поехала. Чего она никогда бы не подумала — что Нэнси Ритхофер играет на фортепиано, да ещё и на таком уровне, чтобы не бояться делать это прилюдно. Чтобы заставлять пространство идти волнами и изменять свой цвет и запах. *** Ничего не меняется. Коридор с тусклыми лампами и светлыми стенами. Ветер шелестит листками и фотографиями на стенах, раскручивает и раскачивает мандалы и ловцы снов. Девушка садится за фортепиано, привычно придвигается вплотную, поправляет очки. И желтоватый свет сменяется на волны синего и зелёного, у ветра становятся солёные пряди, в которых теплота и нездешняя ласковость. Мандалы и ловцы снов, нити, ветви и перья плывут в разноцветном потоке, качаясь на мягких волнах. Весь коридор заполнен водой, которой можно дышать, всплески её совсем высоко, у самого потолка, высоко, вовсе не во всхлипах форшлагов на уровне клавиш. Если сейчас упасть на спину, тебя мягко подхватит вода, будет плавно качать, поддерживая за плечи, и плескать в лицо. Вода заполняет всё, всплески стихают. Хрупкие маленькие руки покидают клавиатуру, нежно и нехотя, легко проводя вдоль, к четвёртой октаве, словно идя на взлёт. Струны внутри резонатора едва успевают утихнуть, а рыжий уже отодвинул стул, примостился на самом его краешке и раскинул руки. Звенят тонкие кольца браслетов и просыпаются длинные сильные пальцы, разворачиваются, как змеи, простираются, как крылья, задумчиво приземляются на чёрно-белую взлётную полосу, приземляются, но это начало полёта. Море уходит ввысь и становится дождём, дождь падает вниз, весело щёлкает по асфальту ритмом левой руки, а в правой колышутся, вспыхивают и гаснут городские огни, отражённые в мокрых ночных дорогах. В клавишах — танец и звонкие до резкости голоса людей с золотистой от солнца кожей, людей, которые однажды придумали такую музыку. Не именно эту, а такую. Наверное, именно поэтому кажется, что придумали они её не тогда, множество лет назад, а сейчас, пока звучат клавиши и струны. Вдруг становится теплее, ветер стихает, обернувшись шарфом вокруг шеи пианиста и уснув на его плечах. В воздухе — ярко-оранжевый апельсиновый запах и тёмно-зелёная свежесть розмарина, алкоголь?.. нет, но голова неудержимо и весело кружится. Сквозь это головокружение Стель слышит, что музыка начинает утихать, и это почему-то вызывает в ней смутное беспокойство. В этот раз она и заметила Жаки. Потому что он шагнул из угла в центр коридора, хлопнул в ладоши, быстро оглянулся. Увидел Стель и протянул ей руку. Не так уж хорошо Стель умела танцевать. Не так хорошо, как Жаки. У неё всегда была неплохая координация, но что в этом выдающегося? Зато она отлично понимала, чего от неё хочет Жаки. Неспособная угадать, на какой щеке ресница, Стель легко распознавала намерения Жаки. По крайней мере, когда дело касалось танца. Поэтому составить ему компанию она могла. Можно сказать, она была для него чем-то вроде живого инструмента. Он вёл её легко и уверенно, как всегда. Отвечая на его движения, Стель краем глаза увидела, как пианист встряхивает головой. Кажется, он убрал правую ногу с педали и начал притопывать в такт. Ритм стал более чётким, звук выровнялся. Жаки улыбнулся и подмигнул Стель, закружил её. Когда мелодия завершилась, Жаки быстро обнял Стель, шепнул: «Спасибо». И мгновенно исчез. Пианист остался сидеть, свесив длинные руки и устало прикрыв глаза. Стель смотрела в пол, остановившись в центре коридора. Всё это совершенно её вымотало. Надо было прийти в себя. Одно дело — когда пространство меняется вокруг тебя, и совсем другое — когда ты становишься частью этого изменённого пространства. Танцующий — всегда равноправный помощник играющего. Стель никогда им не была. Она была неравноправным помощником танцующего. И в тот момент, когда они с Жаки проходили фигуру за фигурой, она совсем потерялась. Изменённое пространство звучало и в ней. И она не понимала, где находится — в коридоре кестасской языковой школы или в полутёмной зале, освещённой множеством свечей, с сияющими мокрыми улицами за окнами, с раскатистой дробью весёлого дождя. Стель бросила взгляд на пианиста. Но не стала ни о чём спрашивать. Ей было пора домой. *** Стель прислушалась к тишине квартиры. Она всегда слышала, когда Жаки дома, а когда нет. Даже если тот, например, спал. Вот и сейчас. Она прислушалась и поняла, что Жаки дома. И он плачет. Это было нормально. Жаки придерживался принципов, изложенных в древних этических учениях Восточного Берега — мужчина не должен стыдиться своих слёз, если только они не от боли. Правда, ему вообще крайне редко бывало стыдно. Общественное одобрение или неодобрение чрезвычайно слабо его затрагивало. А заниматься так называемым «удерживанием себя в руках» ему было просто-напросто вредно, Стель знала. Шкурка тонкая, сердце огромное, и не были следствием слабости ни слёзы, ни смех. Они, скорее, свидетельствовали об избытке силы. Впрочем, прилюдно он уже давно не плакал. Во-первых. Во-вторых, это всё отнюдь не означало того, что сейчас его не надо найти и обнять как следует. Что и сделала Стель. Жаки благодарно ткнулся носом ей в плечо. Но заговорить смог далеко не сразу. Минут пятнадцать они оба молча сидели на полу его комнаты. - Что случилось? - Спросила Стель, когда его дыхание выровнялось. Жаки кашлянул. Но когда начал говорить, голос у него всё равно был сиплый. - Помнишь моего друга, Сола Уоттли? Стель задумалась. Сол... точно, Жаки когда-то хвастался, что дружит с пианистом. Они жили чуть ли не в соседних домах и вместе учились. Тогда, давно, до языковой школы. «Все говорят, что пианисты — чертовски скучные ребята, - злодейски щурясь, рассказывал Жаки, - но мы с Солом были тем ещё хулиганьём». Он рассказывал это с такой гордостью, будто лично вырастил из Сола хулигана. Хотя сами истории о школьных годах Жаки не давали никакой возможности однозначно сказать, кого из двоих можно считать зачинщиком. Сол был из тех благословенных жадин, которым хочется всего и сразу, чем бы они ни занимались. Ему не хватало собственной программы, и он брал дополнительные пьесы. Ему не хватало теоретических знаний, и он ходил на занятия с другими группами. Он пожирал знания с алчностью, достойной птенца кукушки. В этом, конечно, он отличался от Жаки, балбеса и прогульщика. Это было идеальное взаимодействие. Жаки придумывал, что делать, а Сол придумывал, как это сделать. Вернее, как провернуть всё таким образом, чтобы им ничего за это не было. Потом Жаки отправился в языковую школу, чтобы потом уехать на Восточный Берег, а Сол... Продолжил изучать фортепианную звукомагию, кажется? Ведь так? И тут до Стель дошло. - Помню, - сказала она так потрясённо, что Жаки просто мрачно кивнул. Она никогда не видела Сола лично. Ну, до тех пор, пока тот не поступил в языковую школу города Кестаса. Ну вот. Теперь столько вопросов. Если он учился вместе с Жаки, то ему оставалось три года до выпуска, когда Жаки поступил в языковую школу. Значит, этот год должен был стать последним. И что он делает тут? И почему Жаки ничего не рассказывал ей, Стель? - Мы ведь даже не общались всё это время. - Жаки стиснул зубы и зажмурился. - Ну вот я ещё ему похвастался, что встретил тебя. Он мне в ответ прислал смайлик, и всё. Я думал, он с головой ушёл в свою звукомагию... - Что случилось? - Повторила Стель. Жаки сделал глубокий вдох. Потом так же длинно и прерывисто выдохнул. - Помнишь начало года? Сентябрь... мы с тобой тогда ещё не съехались, всё дожди никак не прекращались. *** По-хорошему, не стоит открывать тем, кто стучится так поздно. Повседневное, бытовое здравомыслие. Из тех, кто мог бы стучаться в это время суток, никто не знал адреса. Кто знал — не стал бы стучаться. Будем честными, люди, которые тревожат других в это время суток, редко имеют благие намерения. Но Жаки уже три часа сидел один, и сейчас с ума сходил от скуки. Поэтому мгновенно оказался в прихожей и распахнул дверь, даже не подумав посмотреть в глазок. За дверью обнаружился Сол. Вид у него был весьма жалкий. Такими жалкими могут выглядеть только тощие ссутуленные пианисты в чёрных одеждах. После часа под проливным дождём. Ночью на пороге дома школьного друга. Жаки сначала окинул его взглядом, с ног до головы. Потом присмотрелся к нему правым глазом, зажмурив левый. Потом — левым, зажмурив правый. И наконец констатировал, словно обращаясь к самому себе: - Выглядит точь-в-точь как Сол Уоттли. - Он и есть, - подтвердил Сол. - Не может быть. - Ещё как может. - Сол Уоттли? - Попавший в беду Сол Уоттли. Я в опасности, серьёзно. Жаки вновь окинул его взглядом и хмыкнул: - Я вижу. Предсказываю смерть от пневмонии через два дня. Заходи, не топчись на пороге. Я завариваю чай, а ты... короче, шкаф и ванная в твоём распоряжении, можешь устроить любой бардак, но через пять, нет, две минуты с тебя не должно капать. Он посторонился, освобождая проход. - Согласен. - Сол хлюпнул носом и зашёл в дом. - Только... можно мне выбрать чай? - Вряд ли. Но ты можешь высказать пожелания. - Там обязательно должны быть корица, бадьян, кардамон, лимонная цедра, изюм, перец... а заваривать всё это надо вином. Лучше красным. - Ты думаешь, я тебя наружу не выставлю, приколист? - со звенящим спокойствием в голосе поинтересовался Жаки. - Выстави, - равнодушно пожал плечами Сол. - Умрём друг за дружкой. Я через два дня — от пневмонии, ты — утром, от любопытства. Это даже милосердно. Лучше уж пневмония, чем una corda. - Заткнись, пафосный пустозвон! - негодующе фыркнул Жаки. - Скорее Стель научится играть джаз, чем ты заболеешь una corda. - Что же, - с убийственным спокойствием сказал Сол, шевельнув левой рукой, - в таком случае, мы многого не знали о Стель. Жаки замер, услышав, как звякнули золотистые кольца. Перевёл взгляд на запястье Сола. - Это что? - Мгновенно севшим, ужасающе тихим голосом спросил он. - Что-то типа звукомагического предохранителя, - отозвался Сол. - Вроде струн в больничных лампах. - Зачем? - Чтобы я мог играть. - Стой, это же нестыковочка. - Жаки попытался улыбнуться, но у него дрогнули губы. - Если у тебя una corda, то тебе должны были просто запретить играть. - Мне? - Сол надменно вскинул бровь. - Запретить? - Тебе, - подтвердил Жаки. Непринуждённый тон давался ему нелегко. Сол медленно приподнял уголки губ. - Лечащий врач у меня тупой. Он пытался. На моё счастье, в больнице есть новенький. Ученик специалиста из Ленхамаари. Услышал про меня, догнал буквально на пороге больницы, всучил вот этот стабилизатор. Теперь, если я перенапрягусь, эта штука срезонирует со мной. Я отключусь, но не умру. Меня ещё можно будет вытащить. - А это не попахивает ли нарушениями? - Поинтересовался Жаки. - Видишь ли, в чём дело, - скучающе начал Сол. - Любые неполадки в устройстве звукомага превращают его в занозу в заднице. Вот, например, я. - Он поднял левую руку, словно собирался играть. - Казалось бы, запрети мне тратить энергию на звукомагию — и дело в шляпе. Una corda не прогрессирует, я развиваю свои таланты в любых других областях. Все счастливы. Но нет. Если я перестану играть, могу загнуться ещё быстрее. Его рука безвольно упала и повисла вдоль тела. - Ну как, я достаточно убедителен? Жаки сглотнул и сел на пол, там, где стоял. Невидяще уставился в пустоту и тихо повторил: - Мы многого не знали... Сол осторожно кашлянул и сказал: - Жаки, я верю, ты не хочешь поить меня глинтвейном из милосердия, а не из жадности. Пусть даже милосердие заключается в том, что умирать я буду всё-таки от пневмонии. - Заткнись, - свирепо бросил Жаки, вскакивая на ноги, - заткнись, или умирать ты будешь от черепно-мозговой травмы! - Давай перестанем отрицать очевидное, хорошо? - Попросил Сол. - Уймись, Уоттли! Я танцор, у меня тяжёлая нога! Сол, не повысив голоса, произнёс: - Я бы вообще никому не сказал, если бы не прошёл эту стадию сам. Второй раз не хочу. Поэтому сделай одолжение — поверь в мою una corda и больше не сомневайся в ней. Почему-то это сработало. Жаки сразу как-то притих и сник. Едва не шаркая ногами, убрёл на кухню. Крикнул уже оттуда: - Сюда не заходи, отправляйся сразу в гостиную! - Проплакаться надо? - Хмыкнул Сол, снимая размокшие ботинки. Казалось бы, негромко, но Жаки услышал. - Да, - издевательски отозвался он. - Раз уж тебе нельзя. Только вот голос у него был и правда сдавленный. *** Они сидят вдвоём на низком диванчике. Молчат. Жаки крутит в руках чашку, пустую, но всё ещё тёплую. То стискивает её, то рассеянно поглаживает узор кончиками пальцев. Сол и вовсе не шевелится. - А я всё думал, что ты делаешь в языковой школе... - Наконец тихо шепчет Жаки. - Ищу новые смыслы, - механически отвечает Сол. - Жизнь ведь на этом не заканчивается, да? - Как тебя угораздило-то? - Жаки сверлит взглядом чашку, словно подозревает, что это она повинна в болезни. Сол вяло пожимает плечами. - Откуда я знаю. Мелких причин столько, что наберётся на двух больных пианистов. Настоящую уже, наверное, и не найти. Я ведь любитель прыгать выше головы, ты же знаешь. Был любителем. Сол трогает пальцы левой руки пальцами правой и ошеломлённо покачивает головой. - Ты чего? Снова ошеломлённое покачивание головой. - Это значит, какие-то жалкие полгода, и я не буду играть? Больше вообще никогда? Ни по часу в неделю, ни по двадцать минут после обеда... вообще никогд... - У него перехватывает горло, он сглатывает и заканчивает: - …никогда? Он медленно чертит круг на левой ладони. - Это так странно. Я буду жить, а моя музыка — нет. Когда я думаю об этом, мне становится бесконечно грустно. Бесконечно, неизбывно, безвыходно. Ничего не могу с собой поделать, представляешь, а? - Тогда всё действительно очень плохо. - Нет, я в порядке. Настолько в порядке, что не бросаюсь на незнакомых людей и не хватаю их за рукава, требуя хоть что-то сделать. Хоть что-то с этим сделать. Перечёркивает круг. - Почему ты занимаешься всякой фигнёй вместо того, чтобы играть? Сол смотрит исподлобья, сумрачно. - Предлагаешь тратить дни, отпущенные una corda, на ссоры с этими курицами из языковой школы? Они же не знают, что их неотложные дела для меня — пустой звук, ими-то я могу заняться и потом, когда меня... - Он прерывисто выдыхает, так и не закончив фразу. - Нет, если я объясню им, что доживаю сколько-то чего-то последнего, они, конечно, меня пожалеют. Очень. И каждый раз будут собираться вокруг меня, когда я играю, трястись, сморкаться и рыдать: «А на кого ж ты нас покинул!» - Я буду танцевать с ними, - серьёзно сообщает Жаки. - Ни одной кислой рожи рядом не будет, дружище, я тебе обещаю. Сол смотрит на свою руку, как будто она — дохлый инопланетянин, и протяжно шепчет: - Не-ве-роя-я-ятно... Жаки молчит, нахмурившись. Потом говорит: - Ну... слушай. Я знаю, что жизнь без смысла для тебя не ценность. - Ни для кого не ценность, - без выражения откликается Сол. - Не обобщай. Так вот, я понимаю, что тебе кажется глупым искать другой смысл. Ты это делаешь, потому что так надо. Ты знаешь, что придётся жить дальше, и сейчас придумываешь, как это будет. - Ты считаешь, что это неправильно? - Сол искоса смотрит на него. Жаки нетерпеливо встряхивает головой: - Да не в этом дело. Я к чему клоню — ты ведь собираешься искать новый смысл, потому что сильный. Ты собираешься пережить потерю смысла, с которым жил всё это время. Говори что хочешь, но это мужество. И я спрашиваю тебя — ты хоть пробовал бороться? - Не с чем тут бороться. - Сол зябко топорщит острые плечи, сжимает и разжимает кулаки. - Una corda поражает тех, кто должен умолкнуть. Я не нужен Изначальной Гармонии в качестве пианиста, понимаешь? - Может быть, - рассеянно соглашается Жаки. - Но ты же знаешь, что рассказывают про Вигге Марсена? Сол фыркает и закатывает глаза: - Жаки, про него очень много чего рассказывают. Ты что, всему будешь верить? - Прояви уважение! - Возмущается Жаки. - Надеюсь, ты не станешь отрицать, что речь идёт об одном из величайших звукомагов столетия, а то и вообще всей истории? Тут сложно легендами не обрасти, знаешь ли! - Это я-то не проявляю уважения? - Сол чуть приподнимает брови. - Если помнишь, я выучил для тебя песню, под которую ты танцевал в тот день, когда... - ...Когда я чуть не разрыдался, пока рассказывал, что великий звукомаг тут больше не звучит? - Ехидно подхватывает Жаки. - А ты мне ответил, что если бы ты курил, то ты бы вышел и закурил? - Ну, извини, - уязвлённо бурчит Сол. - Ты же знаешь, я фигню говорю, если меня застать врасплох. Как-то не привык красиво реагировать на сообщения о чужой смерти, знаешь ли. Ну, умер, подумаешь. - Подумаешь?! - Не бей меня. Тут все умирают – во-первых. И уж мы-то с тобой знаем, финал мелодии удаётся не каждому, а твоему обожаемому Марсену — удался. Но не все болеют una corda — во-вторых. И твой обожаемый Марсен никогда не был в числе больных una corda. - Но был в числе доноров. - И что? - А то, - многозначительно говорит Жаки, - что один из его реципиентов не должен был выздороветь. Не должен был дожить до пятнадцати. Но выздоровел. И до сих пор жив. - Да, да, знаю, глобальный резонанс, улучшение существующей реальности на исчезающе маленький процент, слава Мелодии Духа. Сказки. - Сол говорит это даже без пренебрежения, с равнодушной уверенностью. - Даже если нет, шуму было неимоверно много, а результат получился ничтожный. - Ничтожный? - Переспрашивает Жаки. - Сол, там неизбежное не случилось. Человеческая жизнь — исчезающе маленький результат? А если бы речь шла о твоей жизни? - Мне всё равно. - То-то ты не постеснялся явиться ночью к человеку, с которым несколько лет почти не разговаривал. Извини, но после этого ты не можешь мне втирать, что тебе всё равно. Только не сейчас. - Хорошо, - терпеливо говорит Сол. - Допустим, я признаю, что резонанс был важен. Докажи, что это было на самом деле. - Докажи, что не было, - отвечает Жаки. - Это не более, чем слухи. Их пустили те, кому слишком страшно умирать. Я как-нибудь обойдусь, спасибо. - Сол, - Жаки ритмично стучит костяшками пальцев по его лбу, - Сол, ты там? Приём! - Уймись, Ренсен. - Сол отползает на другой край дивана и недовольно вздёргивает плечи. - Я пианист, у меня тяжёлая рука. - Я хочу поговорить с Солом Уоттли, а не с его una corda, - с вызовом сообщает Жаки. Сол щурит на него глаза: - Мы теперь вместе. Всё, что ты хочешь сказать мне, ты можешь сказать и ей. У нас нет друг от друга секретов. - Сам факт меня огорчает, - вздыхает Жаки. - Но твоя формулировка радует. Мне кажется, тебя пока рано списывать со счётов. Грустно хмыкнув, Сол откидывается на спинку дивана. - А вот мой преподаватель так не думает. Вернее, мой бывший преподаватель. Даже программу не посмотрел. Жаки аккуратно ставит чашку на стол и просит, с несвойственным ему спокойствием: - Подробнее, пожалуйста. - Куда уж подробнее, - хмуро откликается Сол. - Я недостоин. - То есть, ты не сам ушёл? - С тем же звенящим спокойствием в голосе уточняет Жаки. - Тебя вышвырнули? - А ты думал, я добровольно бы всё бросил? - Фыркает Сол. - Нет, конечно. Мне сказали — если я всё равно не смогу отыграть выпускной концерт, то зачем тратить на меня время? Взрыва не происходит, но Жаки явно в недоумении. - Разве там требуется что-то сложное? Если не ошибаюсь, там даже никаких небывалых чудес совершать не надо. - Да, просто прочитать рисунок произведения и выстроить его проекцию здесь. Но меня, понимаешь ли, даже это теперь может убить. Поэтому никто не хочет иметь со мной ничего общего. - Но ты же не виноват, что заболел! - Может, и виноват. Кто знает? - Сол пожимает плечами. - Факт остаётся фактом. Я провалился как пианист. Жаки долго молчит. Потом произносит вполголоса: - А может быть, освободился. - Что ты имеешь в виду? - Равнодушно спрашивает Сол. - У тебя больше нет ограничений, - поясняет Жаки. - Раньше ты был связан программой, рекомендациями преподавателя, статусом, мнением твоих... собратьев по оружию. Сейчас всего этого нет. Делай всё, что хочешь. Сол тускло улыбается. Встряхивает левой рукой, звеня золотистыми кольцами стабилизатора. И тихо отвечает: - Я ничего не хочу. *** В коридоре плещется призрачная река. Совсем мелкая, на уровне щиколоток. Казалось бы, невозможно затопить воду, но свет может всё, особенно когда он звук. И пальцы Нэнси Ритхофер осторожно разливают по воде лунную дорожку. Нэнси вдумчиво склоняется над фортепиано, разводя светлую полосу влево и вправо, вниз и вверх. У неё неплохое пространственное мышление. А воображение — ещё лучше. Вдруг лучи разбегаются бликами, звук затихает, оборвавшись на полуфразе, свет гаснет. Нэнси, выпрямившись, сидит некоторое время в пустом тёмном коридоре. Затем спрашивает: - Хочешь что-то сказать? Как и у многих молчаливых людей, её голос резкий и тихий одновременно. Ударные слоги торчат как пики горного хребта. Или корабельные мачты. - Нет. Сол выходит из-за приоткрытой двери кабинета. - Я как раз не хотел ничего говорить. - У меня так плохо получается? - Серьёзно спрашивает Нэнси. В ответ Сол только разводит руками и вздыхает. - Извини. Конечно же, я придираюсь. Или просто завидую... Он отшатывается, вскинув левую руку к щеке. Звон золотистых колец звучит эхом пощёчины. Но отреагировать как-то ещё Сол не успевает, потому что у Нэнси подкашиваются ноги. Она оседает на пол. - Прости, - едва слышно выдыхает Нэнси. - Это ты прости, - спокойно отвечает Сол, трогая щёку кончиками пальцев. - Я не сразу понял. Это ведь сейчас Ирнальте был? То, что ты играла. Нэнси кивает. Сол садится за фортепиано. Осторожно кладёт руки на клавиши. По коридору разлетается рябь малых терций. Через несколько секунд лунная дорожка снова плещется вокруг Нэнси, переливается бликами, тихо гаснет в финале. - Будь осторожнее, - говорит Сол, закрывая крышку. - Тебе больше нельзя так злиться. Она снова кивает. У неё уже успокоилось дыхание, но она не встаёт, так и сидит на полу. - Спасибо. - Не за что. - Сол устало опирается на закрытую крышку, медленно сжимает и разжимает пальцы. - Скажи только, какого чёрта ты играешь, если у тебя una corda? - Именно поэтому, - глухо отвечает Нэнси. - Тебе не понять. Ты ведь профи. - Хорошо, - не стал спорить Сол. - Не понять. Если ты не объяснишь, тогда уж точно не понять. Нэнси молчит ещё несколько секунд. Потом отводит от лица длинные волосы. - Никому бы не хотела об этом говорить... Её улыбка получается смущённой и какой-то беспомощной. - Но ты первый, кто спросил. И поделился звуком, хотя мог бы и ударить в ответ. Хотя... дурацкие какие-то объяснения. - Она нетерпеливо встряхивает головой. - Нет, это всё чушь. Я просто больше не хочу молчать. В этом нет никакого смысла. - Тогда говори. - Сол кивает на второй стул, за её спиной. Нэнси сначала смотрит на стул недоуменно. Кажется, всё это время она не осознавала, что сидит на полу. Сейчас, спохватившись, встаёт, отряхивает юбку, устраивается на стуле, аккуратно сложив руки на коленях. - Я могла бы быть, как ты, - начинает она. - Но я забросила музыку давным-давно. Даже пяти лет не выдержала. А прошлой весной мне поставили диагноз. Я всегда была молчаливая, поэтому сначала никто не беспокоился. А потом поздно стало беспокоиться. - И ты пытаешься себя добить? Нэнси смотрит на него с удивлением. - Нет. Просто... - Она опускает голову и едва слышно произносит: - Может быть, это знак? Может, я должна была стать пианистом? И раз я не смогла звучать так, как надо, теперь я не должна звучать вообще? - Значит, надеешься на чудо? - Глядя на неё в упор, спрашивает Сол. - Если бы... - Нэнси печально усмехается. - Надеюсь, что всё случится, пока я играю. И из-за того, что играю. Тогда не так обидно. - Ты же понимаешь, что каждый раз может стать для тебя последним? - Уточняет Сол. - Именно поэтому, - твёрдо повторяет Нэнси. Оба снова умолкают. Вдруг Нэнси поднимает на Сола взгляд, напряжённо закусив губу. - Что? - Как ты узнал, что у меня именно una corda? И что ты делаешь в языковой школе? Сол позволяет себе широкую, почти радостную улыбку. - Тот же случай, - отвечает он. - Только наоборот. И ещё диагноз чуть позже поставили. Смешно, да? - Очень, - растерянно соглашается Нэнси. - Не смей меня жалеть, - предупреждает Сол. - Мне пообещали, что всё будет в порядке, если я просто перестану играть. - Но ведь не будет, - почти шёпотом говорит Нэнси. Напускное веселье Сола гаснет. - Ты тоже это понимаешь, да? - Он задумчиво перебирает золотистые кольца. - Потому-то я и сказал, что завидую. Я в тот момент ещё не знал, почему ты играешь... - Неважно, - перебивает его Нэнси. - Лучше ответь — почему не играешь ты? Усмешка Сола почти болезненна. - Я играл. Я не верил, пока мне не дали вот эту цацку. - Он показывает ей браслет. - Стабилизатор. Короткий поводок, который не даст мне загнуться. Который позволит мне выжить тогда, когда мне совершенно ни к чему будет выживать. И знаешь, что? Теперь я не хочу. Лучше вообще никак не играть, чем... Он прерывается, потому что Нэнси резко бледнеет — это заметно даже в полумраке коридора — и встаёт. - Спасибо за Ирнальте, - очень спокойно говорит она. - А теперь, пожалуйста, держись от меня подальше. Нэнси уходит. Сол ошеломлённо смотрит ей вслед. И болезненно морщится, когда мысленно заканчивает фразу: «...чем знать, что каждый следующий раз может быть последним». *** Плохо, когда умирают родные и близкие. Но ты за них не совсем в ответе, ты знаешь, что им предстоит умереть. Хуже, когда ты переживаешь собственный смысл. Смысл — та самая частица вечности, которая помогает никогда не умереть. До него не страшно не быть, какая твоя в том вина, тебя же и так ещё нет. Ты встречаешь его здесь, в дождливый день, в солнечный, в снежную ночь, находишь, как подарок под ёлкой. И с того момента вы всегда будете вместе. В дождливый день. В солнечный. В снежную ночь. Смысл пригревается где-то внутри, сворачивается клубочком, и даже когда спит, можно не исчезать. Вытаскивает из болот, ведёт в темноте, делает искусственное дыхание или даже просто дышит вместо тебя, когда ты не можешь. В сто раз хуже смерти родных и близких бывает исчезновение смысла. Бьёшься пойманной бабочкой, колотишься, колотишься, но больше уже не сбежать. Конечно, пока смысл ещё был, ты и не знал, что куда-то надо бежать, да и не надо было. Потом приходит день операции — и ты получаешь свою инъекцию небытия. Ходишь потом, живой, в полном порядке, с вечным чувством вины, потому что ты теперь ни за чем. Тебя уже нет. Это так неестественно — осознавать небытие, вот и звучишь, как просто-так-сказанное обидное слово, оскорбление миру. Полночь, Золушка, ровно двенадцать. Тебе обещали сказку до «ровно двенадцати», а дальше — как получится. Граница свободного падения, определённая линией времени, как страховочным тросом. Двенадцать. Трос рвётся. Потом — всё, что угодно. Три минуты. Сто. Вечность. Дальше ты будешь падать один, мой маленький брат. Дух захватывает, потому что сейчас самое время проверить, сколько воздуха может вдохнуть человек за один раз. Алисы не разбиваются, долетев до дна. А золушки? Хороший вопрос. Та ещё задача. Золушка летит вниз с ускорением — одна непредопределённость в бесконечность на бесконечность, где одна бесконечность меньше другой, и обе наступают после ровно двенадцати. Успеет ли золушка стать алисой, если крёстная фея равна злой мачехе? Во всём есть мораль, Алиса, просто надо уметь её найти. Сол Уоттли стоит на крыше. Плиты, высохшие до серо-серебристого блеска, еле слышно звенят. А вот золотистые браслеты молчат, словно сплавились в монолит. Сол вспрыгивает на парапет, делает несколько шагов, вслушиваясь в звон, и снова останавливается. Но в позе его — не хищное выжидание, а некая растерянность. Сол расправляет вечно сутулые плечи, делает вдох и смотрит в осеннее небо. С недавних пор он завёл дурную привычку разговаривать сам с собой. А может, с ним говорила его una corda. Она говорила с ним голосом Нэнси Ритхофер. Вот и сейчас этот голос, то ли откуда-то из-за спины, то ли просто внутри головы, мягко сообщает: - Больше нет времени, Уоттли, дорогой друг. Будь добр, сосредоточься. Сол медленно выдыхает, чуть отведя свободно висящие руки назад. - Каждый следующий раз может быть последним. Помни об этом, пожалуйста. Не забывай. Сверху вниз, по диагонали, падает ветер, как будто бы небо решило дунуть Солу в лицо. Он на секунду задыхается, жмурясь, покачиваясь на грани между пространством, искривлённым восходящими токами, и звенящими серыми плитами. - Сосредоточься. Сол медленно выпрямляется, не открывая глаз. - Молчи, пока не услышишь свою мелодию, мелодию пространства и времени здесь и сейчас, пока не почувствуешь, что они в Гармонии. В Изначальной Гармонии. Сол поднимает руки с разведёнными пальцами высоко над головой. - И тогда — играй, играй здесь и сейчас, всегда, играй, как в последний раз в жизни. Золотистые кольца браслета звенят отчаянно и тонко, когда кисти Сола падают на невидимые клавиши. ...Золотистый поток осенних листьев звенит отчаянно и тонко, падая на серые плиты. В распоряжении Сола — ветер, в распоряжении ветра — тысячи струн. Сол бесстрашно, беспощадно, бесстыдно перекрашивает пространство в цвета одной из любимых песен, фортепианную обработку которой он сделал ещё в школе. Сол играет как в последний раз. Сол падает на крышу, выведенный из равновесия отчаянным криком и цепкими пальцами пианиста, сомкнувшимися на его запястье. *** - Извини, - смущённо и мрачно сказала Нэнси. - Вот поэтому никто не любит самоучек, - равнодушно отозвался Сол. - Ты что, правда думала, что я собираюсь сброситься с крыши? - Так со стороны выглядело, - пояснила Нэнси ещё более сконфуженно. - Что ты вообще тут делала? Вопрос прозвучал риторически. Но Нэнси всё же ответила: - Я тебя услышала. И... у меня предложение. - Играть с тобой я не буду, - предупредил Сол. - Я одиночка. У меня аллергия на ансамбли. - А я и не хочу играть с тобой, - нетерпеливо огрызнулась Нэнси. - В этом-то и дело. - В чём? - У нас так и получается. Сол скосил на неё взгляд. Когда Нэнси не отреагировала, утомлённо вздохнул и снизошёл до устного вопроса: - Как получается? - Что мы играем вместе. - Нэнси сердито нахохлилась. - Ты сюда в обеденный перерыв приходишь. - Ну да, - хмыкнул Сол. - А я в это время играю внизу. Ты меня глушишь. - О, - язвительно откликнулся Сол, - я помешал тебе свести счёты с жизнью, и ты решила отомстить. Ну вот, хоть какая-то ясность внеслась. Нэнси стиснула зубы и сжала кулаки. И спросила, как можно более спокойно: - Ты ведь будешь медленнее уставать, если тебе больше не придётся играть без инструмента? - Не смей, - с таким же опасным спокойствием в голосе ответил Сол. - Ты предлагаешь мне сесть в инвалидную коляску. А у меня всё ещё есть ноги. - У тебя есть una corda, - жёстко возразила Нэнси. - И я предлагаю тебе с ней бороться. Сол только фыркнул, покачал головой и отвернулся. - Я тебя ненавижу, - сообщила Нэнси. - С того дня, когда ты меня подзарядил. Я ненавидела тебя за то, что ты отказываешься играть, хотя тебе это грозит всего-навсего недолгим обмороком. Десять минут назад я услышала, что ты всё-таки играешь. Но сейчас... - Поверь, и я не в восторге от твоего общества, - усмехнулся Сол. - Терпеть не могу, когда меня прерывают на середине пьесы. И Ирнальте, кстати, тоже не переношу. - Это заметно, - холодно кивнула Нэнси. - Он у тебя ужасно получился. Сол иронично вскинул брови: - Значит, вот так? Нэнси, закусив губу, отвела взгляд. - Я знаю, что в... ваших кругах Ирнальте считается недокомпозитором, - негромко сказала она. - Но какая мне разница, что думают профи, если я так звучу? Сол задумчиво взъерошил волосы. Потом снова посмотрел на Нэнси — съёжившуюся и вместе с тем непреклонную. Вздохнул. - Нет уже никаких наших кругов, - сказал он и продемонстрировал ей браслет на левом запястье. - Вот мои круги. К счастью, в них больше никто не поместится. - Ошибаешься, - криво улыбнулась Нэнси. - Добро пожаловать в круг пианистов, больных una corda. - Ошибаешься, - улыбнулся и Сол. - Враг у нас общий, но бороться с ним мы будем поодиночке. - Тогда, может, хотя бы не будем друг другу мешать? - А какая разница? - Сол произнёс это почти весело. - Ты думаешь, у кого-то из нас есть шанс? - Нет, - спокойно ответила Нэнси. - Но не знаю, как ты, а для меня una corda – это ужасно унизительно. Всё равно что признать себя бессмысленным. - А хуже, чем бессмысленная смерть, может быть только бессмысленная жизнь, - вполголоса закончил Сол. Нэнси изумлённо подняла брови. Потом улыбнулась, слабо и печально: - Так ты понимаешь. Сол кивнул. Подошёл ближе к краю крыши. - Значит... - Он глубоко вдохнул, потянулся, раскинув руки. - По очереди. Один раз — одна пьеса. Начинает тот, кто первым пришёл. Если в следующий раз мы придём одновременно, начинаю я. - Почему это ты? - Возмутилась Нэнси. - Потому что ты меня перебила, - отрезал Сол. - Я тебе этого никогда не прощу. - Рада, что удалось тебя задеть, - фыркнула Нэнси. - Я бы сказал, смертельно оскорбить, - серьёзно возразил Сол. - Как думаешь, почему я согласился перестать тебе мешать? *** Стель сидела, потрясённая и безмолвная. Значит, Жаки уже несколько месяцев с этим жил и ничего ей не сказал. Значит, уже несколько месяцев она слушала, как играют те двое, не подозревая, что оба каждый день играют последний раз. Каждый день. - Почему ты ничего мне не говорил? - Тихо спросила она. - Я не верил, - отозвался Жаки, закрыв глаза. - Понимаешь, Стель? Я до сегодняшнего вечера не верил, что с Солом всё может быть настолько плохо. Он ведь уже полгода играет. - Ему стало хуже? В ответ Жаки медленно покачал головой: - Я вообще думал, он, как обычно, сделал из мухи слона, а теперь пошёл на поправку. Неделю назад он даже рассказывал, что даты последнего экзамена у пианистов уже назначены. Зубоскалил — мол, представь себе их рожи, если я приду с готовой программой. Только представь, как они все охренеют... Я и успокоился. А сегодня, когда увидел, как он... Жаки стиснул левой рукой правую. Стель осторожно погладила его по плечу: - Но мы же помогли, правда? - Помогли, - с горечью согласился Жаки. - Но мы помогли доиграть. Так сказать, приземлиться. - И закончил прерывистым шёпотом: - И я не знаю, как помочь ему взлететь в следующий раз. ...Жаки оказался прав. С того дня Сол куда-то исчез. Коридор больше не окрашивался разноцветными огнями и осенними листьями. Нэнси Ритхофер одиноко плыла в своём вечном потоке из ниоткуда в никуда, превращала светлые стены в водопады и лунные лучи, но всё это казалось бесполезным и бессмысленным. Это больше не было отчаянной красотой последней песни, не было избыточностью нежданного чуда. Что-то исчезло вместе с Солом и установленной очерёдностью. Возможно, так казалось и самой Нэнси. Теперь в её звучании чего-то не хватало. Это ощущение было почти неуловимым, едва формулируемым. Но явственным. Стель боялась расспрашивать Жаки. Он и сам мог ничего не знать, а если так, то он наверняка жутко изводился. Ни к чему дёргать его лишний раз. Но она всё равно продолжала приходить в коридор со светлыми стенами. Слушать растерянную игру Нэнси Ритхофер. Это было почти невыносимо, но всё же лучше, чем знать, что умолкла и Нэнси. Приходили и другие. За эти полгода многие узнали, что в языковой школе зародилась новая традиция, хотя никто и не знал, откуда она пошла. Они собирались вокруг и слушали, не понимая, что их так завораживает. А сейчас не понимали, что такого важного потеряла музыка Нэнси Ритхофер. В один из дней Сол появился снова. Тихо встал в углу. Нэнси как раз свела реку в тонкий ручеёк и отправила под землю. Убрав руки с клавиатуры, устало выдохнула. Заметила Сола боковым зрением, медленно обернулась в его сторону. Тот слегка кивнул ей, слабо улыбнувшись. Но Нэнси не улыбнулась в ответ. Она побледнела так, что глаза стали казаться двумя тёмными провалами на лице. Рот сжался в узкую линию. Сол чуть приподнял брови, но не сделал ни шагу в сторону фортепиано. Все вздрогнули, когда пальцы Нэнси ударили по клавишам, Сол же рухнул на колени, словно звук действительно был ударом. Но никто, кроме Стель, этого не заметил, и даже Стель восприняла факт падения Сола совершенно безоценочно, отрешённо. Это было всего-навсего закономерным следствием. Музыка, которую играла Нэнси, всё ещё отчётливо была водой. Морем. Но какое это было море... Серый, серо-зелёный, чёрный, бездонно-чёрный и чёрный, отливающий грозовым фиолетовым. Ветер и ледяной дождь пополам со снегом, с градом, изломанные волны, то застывающие, то снова вздымающиеся, и так до бесконечности. Лёд, сохранивший изменчивость волн, волны, которые приобрели неимоверную тяжесть и твёрдость. Атональные гармонии, аритмичная мелодия, то взмывающая, высоко и яростно, то бессильно падающая, низкий, тяжёлый бас, отчаянные тремоло на самой грани размаха правой руки, ниспадающие пассажи... И вдруг — конец. Обрыв. Точка, безвыходная в своей определённости, короткое и невероятно глубокое падение левой руки на финальную тёмную октаву. Нэнси, не глядя ни на кого, неуклюже выбралась из-за фортепиано. Стель обернулась в сторону Сола. Тот успел подняться на ноги до того, как кто-то заметил, что он упал. Теперь он медленно шёл к инструменту. Так же, как и Нэнси, ни на кого не глядя. Как обычно, отодвинул стул так далеко, что Стель снова показалось, будто руки Сола не дотянутся до клавиатуры. Его первое прикосновение к клавишам оказалось столь же бережным, сколь первый удар Нэнси был яростным. Левая рука задала ритм, мягко, но безукоризненно точно, правая вплела несколько уменьшённых трезвучий — обращая их холодной и немного тревожной последовательностью, выходя из малой октавы в первую. Затем правая рука на секунду оторвалась от клавиш — словно салютуя началу тихой мелодии. Восходящая малая секунда ближе к концу фразы, как вопрос, заданный с тайным страхом, нисходящая малая терция-разрешение, как ответ, нисходящая большая терция, как дуновение неожиданно тёплого ветра, добрая весть, на которую никто не надеялся. Простор и пустота предзакатного облачного неба, какая бывает в ноябре и марте, когда всё вокруг бездвижно и почти безнадёжно молчаливо, но вдруг расступаются облака, и солнечный луч касается щеки. Слабый, бледный, ни тепла, ни света, всего лишь намёк, надежда на то, что наверху всё ещё есть солнце. Но это настолько больше, чем ничего... Настолько больше, если честно. Это только кажется, что никого не может спасти ноябрьское и мартовское солнце. Если посмотреть вверх, когда бледный, почти воображаемый луч прильнёт к щеке, тогда всё не зря. Сол, например, смотрел вверх. *** Удивительно, но Нэнси позволила себя найти. Более того — кажется, рассчитывала, что её найдут. И тоже была готова хорошенько поскандалить. На всю катушку, и плевать на una corda. - Я думал, ты не умеешь подбирать музыку, где больше одного инструмента, - язвительно сообщил Сол, остановившись у неё за спиной. Нэнси обернулась — чёрный тонкий силуэт на фоне белого окна, в левое плечо входит прямая линия переплёта. - Я невероятно талантлива, - спокойно отозвалась она. - Тебе повезло, что Жаки там не было. Силуэт склонил голову набок. Сол поморщился: теперь казалось, что переплёт — ось, удерживающая Нэнси в вертикальном положении. - Почему же повезло? - Это слишком. Он бы наверняка сделал что-нибудь странное. - Надо же, - удивилась Нэнси. - Я думала, вам нравится автор. Нет, продолжать разговор с силуэтом было невозможно. Сол подошёл ближе, Нэнси рассеянно отодвинулась к левому углу окна. Сол встал в правом. - Автор нравится, - сумрачно сказал Сол, - но эти последние вещи невыносимы. В хорошем смысле. - И я, конечно, ухитрилась всё испортить, - подсказала Нэнси. - Мне лучше не браться за музыку мэтров, которые, к тому же, не могут сами за себя постоять. Да? - Нет. Я просто не думал, что из этого можно сделать хорошее переложение для фортепиано. - А сам-то? - Фыркнула Нэнси. - Тот же опус взял, даже ещё более позднюю вещь. - А я импровизировал, - безмятежно отозвался Сол. - Сам не знал, что получится. Ну, у меня всегда так. Не без злорадства понаблюдал за тем, как Нэнси мрачнеет. Затем резко шагнул вперёд и прошипел ей прямо в лицо: - Какого чёрта?! Ты можешь меня оставить в покое или нет?! Вопреки ожиданиям, Нэнси не отскочила и даже не сжалась. Зашипела в ответ так же яростно: - И не надейся. Только через мой труп! - Может быть, ты имела в виду — через мой труп?! - Со своим трупом разбирайся сам, а я... - Вот именно! Со своим трупом я разберусь сам, а ты... - Как ты смеешь... - Что бы я ни делал, тебя это не касается! - Ты исчез на две недели! Будешь мне рассказывать, как улучшал технику, пока никто не слышит?! - Нет, но могу показать тебе свою медицинскую карточку, где ясно написано... - Да плевать, что написано! Как ты смеешь дрожать в углу... - Что?! - ...Просто убивая последние крохи своего времени?! - На последней фразе Нэнси вылетела с шипения на крик. Сол непроизвольно отступил на шаг, но взгляда не отвёл. - Времени? - Он коротко усмехнулся. - Я не ты. У меня нет плана, на выполнение которого я бы это время тратил. Вообще нет плана. И даже если бы был, какое тебе дело? - Повторил, с металлическим звоном в голосе: - Какое. Тебе. Дело? Нэнси ответила — тихо, едва слышно: - Умирать от una corda – это и моё дело тоже. Хочешь ты или нет, а мы им вместе занимаемся. Я терпеть тебя не могу, тебя и твою музыку. Но только из-за этого я зашла так далеко. Сол низко опустил голову. Нэнси же наоборот выпрямилась. И закончила, всё так же тихо, но очень твёрдо: - Поэтому не смей больше молчать. Ты звучишь лучше меня, и я ужасно тебе завидую. Поверить не могу, что человек, который так играет, может чего-то бояться. - Ты тоже боишься, - мрачно ответил Сол. - Ты очень боишься умирать. Нэнси улыбнулась — бледной, странной улыбкой: - Нет. К этому я уже привыкла. Я боюсь не успеть. И если ты перестанешь играть, мы точно не успеем. - Что не успеем? - Растерянно спросил Сол. - Рассказать, что это не страшно. *** Жаки стоял, уткнувшись лбом в оконное стекло. Историю о самой странной в её жизни ссоре Стель рассказывала его спине. Но всё же он обернулся, когда она закончила рассказ и жалобно спросила: - Может, ты знаешь, что это было вообще? Обернулся, и Стель удивилась, потому что физиономия Жаки выражала неимоверное облегчение. - Ребята кое-что очень важное поняли об этом мире, - сказал он, подмигнул Стель и запрыгнул на подоконник. - Что? Жаки виновато развёл руками. - Я не могу тебе сказать. Иногда мне кажется, что вообще каждый в мире человек говорит на своём языке. Который ещё и знает не до конца. А может, просто придумывает его всю свою жизнь. - Это как? - Озадаченно спросила Стель. Жаки вздохнул, мгновенно переходя от неимоверного облегчения к бесконечному унынию: - А как получается, что самые важные вещи мы понимаем, но не можем объяснить другим? Стель задумалась. Пожалуй, да. Даже просто рассказать о звукомагической перепалке двух умирающих от una corda пианистов оказалось неожиданно сложно. - Но ведь ты же меня понял, - сказала она вслух. - А ты их — нет, - улыбнулся Жаки. - Я плохо понимаю звукомагию, - напомнила Стель. - Зато хорошо понимаешь танец. И просто замечательно говоришь. - Не так уж замечательно, - пробормотала Стель. - Ты можешь рассказать то, чего сама не поняла — так, что поймёт кто-то другой, - серьёзно возразил Жаки. Поёрзал на подоконнике. Задумчиво начал: - Для меня учить язык Восточного берега — то же, что и танцевать. Сол со мной не согласится. Он скажет, что это как играть на фортепиано. Нэнси Ритхофер скажет, что играть на фортепиано — всё равно что учить язык Восточного берега. - Хочешь сказать, что всё это — одно и то же? Жаки медленно кивнул. - Наверное. Наверное, у каждого есть какой-то способ понимания важных вещей. Например, мы все знаем, что мир — это звучащая музыка. Но для меня вопрос гармонии с миром — танец. Нельзя танцевать рок-н-ролл под вальс. Попасть в гармонию означает получить неограниченные возможности танца. Сол не согласен. Он говорит, что нужно подобрать гармонию к мелодии мира. Что он будет играть, то и будет звучать, всё просто. Нэнси, опять же, не согласится ни со мной, ни с Солом. Она считает, что миру можно заказывать музыку, надо только говорить на одном языке. Стель со вздохом прикрыла глаза: - Как бы то ни было, сейчас Нэнси говорит с миром на языке музыки. - Иногда надо идти на компромиссы, - пожал плечами Жаки. - В любом случае, она до сих пор жива. - И Сол тоже. Так чего же ему не хватало для... - Стель задумалась на секунду, - ...для того, чтобы выразиться достаточно ясно? Я имею в виду, пока он был здоров. Жаки долго не отвечал. Болтал ногами и, кажется, кусал щёку изнутри. Стель терпеливо ждала, пока он сформулирует ответ. И была готова напомнить, какой был вопрос. - Может быть, Сол никогда не был здоров, - наконец сказал Жаки. - И не хватало ему ощущения, что каждый раз, когда он садится за фортепиано, он использует свой единственный и последний шанс стать звучащей музыкой. Так ведь и есть, на самом деле. - Почему ты думаешь, что сейчас он это понял? - А ты заметила, что за всё это время он ни разу не повторился? Сначала отыграл чуть ли не всю программу за годы обучения, теперь перешёл на переложения песен. В том числе и моих любимых, кстати, не думал, что доживу до этого благословенного дня... - Тогда почему Нэнси всегда играет одно и то же? - Возразила Стель. Жаки улыбнулся: - Не одно и то же. Просто Нэнси умеет играть только воду. Но зато она может уйти в неё сколь угодно глубоко, хоть на самое дно, сколь угодно далеко, хоть на самую границу с небом. Сол всегда уходит только на один шаг. Зато этот шаг он может сделать даже в космос. *** ...Нэнси поднимает кисти рук высоко над клавишами. Она опускает пальцы на клавиши так медленно, словно и вправду погружается в тёмную воду, стараясь привыкнуть к её прохладе. Или как будто тянет вниз тёмный прозрачный занавес ночи, который дозволено опускать лишь только небу. Свет в коридоре, конечно, не гаснет, но Стель бы просто не поверила, что там, где она сейчас находится — светло. Левая рука достигает клавиш первой. По невидимой тёмной воде плавно расходятся круги. Кисть мягко раскачивает море, и оно распускается волнами, как лепестками — одна большая волна катится к берегу, три маленькие откатываются обратно. Правая рука роняет несколько чистых интервалов — две квинты и две сексты. В сумраке проступают хрустальные мачты невесомого корабля, одиноко плывущего в ночном море. Звёздные искры разбегаются по такелажу и парусам, волны плещутся, ударяясь о сверкающий борт. Море и корабль бережны друг с другом; море тихо покачивает его на спокойных волнах, корабль едва касается воды, словно вот-вот взлетит. Всплески гаснут, мелодия замирает на едва слышной доминанте — сначала в правой, потом в левой. Нэнси встаёт. После неё остаются ночь, звёздное небо, тёмная вода и корабль. Сол на это согласен. Ему вполне подходят и небо, и темнота, и корабль. Пространство вокруг него постепенно, очень медленно теряет недвижную мягкость, начинает звенеть, вспыхивает звёздами и кометами. По правую руку сияет, бешено вращаясь, голубая планета, слева — мертвое серебряное бельмо луны. За спиной взрывается солнце, играя отблесками на его волосах. Невероятно яркая тьма и невозможно холодный свет. Две девушки за его спиной остановились, вцепились друг в друга, словно под ногами не стало опоры, не стало ни воздуха, ни земли, один только звук, целый космос звука. Бесконечный. Им тоже можно дышать. Звук затихает. Сол незаметно прячет планеты в один рукав, звёзды — в другой, кометы зарываются в его волосы и прикидываются торчащими прядями. Чернота космоса стремительно впитывается в его одежду. Девушки аплодируют. Сол вздрагивает от неожиданности, оборачивается к ним. Раскланивается, не вставая со стула. Жест чисто шутовской, и лицо его принадлежит уже не магу, а ошеломлённому мальчишке, но попробуй сведи в шутку целый космос! - Вигге Марсен? - спрашивает одна из девушек. С замиранием сердца, как будто можно не узнать песни Вигге Марсена, как будто это редкая удача — шанс один на миллион — услышать эту музыку в коридоре языковой школы. И этот шанс выпал именно ей, и если Сол сейчас скажет «нет», песня Вигге Марсена, которую он играл, перестанет быть песней Вигге Марсена, и исчезнут воздух, и космос, и звук, и свет. Баскетбольный мяч на краю корзины, монета на ребре, где вместо орла и решки — жизнь и смерть, диссонанс, трепетно ждущий разрешения. - Да... - тихо отвечает Сол Уоттли. Девушки восторженно выдыхают и расплываются в улыбках. Жизнь спасена, диссонанс разрешён, небытие отменяется. В очередной раз. Жаки, всё это время стоявший в углу, ждёт, когда девушки уйдут, подходит к Солу и тоже тихонько аплодирует. - Удивительно, да? - Говорит он Солу. - У нас нет для этой музыки ни голоса, ни инструментов, кроме фортепиано, и самого Марсена тоже уже нет, и тех ребят, песню которых играла Нэнси — их тоже нет. А музыка есть. Звучит сквозь затакты. Сквозь ваши — к тем, кто слушает. - Говорят, то, чего уже нет, ещё больше есть, чем раньше, - хмыкает Сол. - Ты бы ещё сказал - «сильнее есть», - иронично откликается Жаки. - Пожалуй, тебе стоит перестать искать смысл жизни в языковой школе, если за год ты так... продвинулся. Не твоё это. Не твоё. - Отстань. Я пианист, а не оратор, - бурчит Сол. - Но очень может такое быть, что я до сих пор живу только из-за тех, кто просит меня сыграть что-нибудь ещё. - А сыграть ещё тебя просят с тех самых пор, как ты садишься за фортепиано в последний раз, - подхватывает Жаки. - Вы с Нэнси невозможное делаете, ты в курсе? Каждый раз всё неизбежно кончается, а вы всё играете и играете. Сол терпеливо ждёт конца фразы и сообщает: - Ты к концу года переутомился, наверное. Что-то не получается у тебя изъясняться внятно. Может, перестанешь трепаться и займёшься делом? - Это же нарушение очерёдности! - Притворно возмущается Жаки. - Она распространяется только на перерыв, а сейчас уже начался урок, - невозмутимо отвечает Сол. - Сол! - Что? - Ты хоть понимаешь, что нам грозит? Мы под самыми дверями кэлингийских аудиторий! Сол улыбается, поднимая руки над клавишами: - Очень хорошо. Значит, там смогут подпеть. *** - Как это было? - Спросила Стель у Жаки. В третий раз, потому что ничего внятного он сказать не мог. В основном, многозначительно таращил глаза, счастливо хохотал и скакал по комнате. Сейчас он, кажется, слегка угомонился. По крайней мере, был в состоянии разговаривать. - Понятия не имею! - Жаки плюхнулся на диван рядом с ней. Диван жалобно пискнул, но выдержал. - В смысле? - Возмутилась Стель. - Понятия не имею, как Сол её уговорил, - пояснил Жаки. Залез на диван с ногами, переполз через спинку и свесился с другой стороны вниз головой. - На что уговорил? В новом приступе радостного хохота на этот раз было что-то зловещее. Даже потустороннее. Наверное, потому что хохот раздавался по ту сторону дивана. - Сорвать выпускной у пианистов, - упавшим голосом констатировала Стель, заглядывая за диван. - Да-а-а... - Блаженно жмурясь, подтвердил Жаки. Заполз обратно на диван и продолжил: - Ну, то есть я знаю, что он её вообще не уговаривал. Скорее всего, взял за шкирку и утащил, куда хотел. - И их пустили? - Поразилась Стель. - А они никого не спрашивали, - скорчив злодейскую рожу, отозвался Жаки. - Играла-то Нэнси. Сол её охранял. - Как?! - Надёжно. Конечно, их попытались остановить, уже и к сцене побежали. И тут Сол снимает с руки свою погремушку, выкидывает её в открытое окно и негромко так говорит: «Настоятельно рекомендую сидеть и слушать. Нам терять нечего». Стель чуть улыбнулась, представив себе Сола, угрожающего толпе пианистов. - И как его не разорвали... - пробормотала она себе под нос. - Это же пианисты, - фыркнул Жаки. - Они могут чего-то не понимать в жизни, но зато отлично разбираются в смерти. Теоретически. Практических навыков им не хватает, как и всем, кто мало внимания уделяет Мелодии Духа. По крайней мере, они уважают намерение умереть, пока звучит музыка. После Нэнси пришлось играть и Солу тоже. - То есть, оба сейчас живы и умирать не собираются? - Уточнила Стель. - Собираются, - с энтузиазмом заверил Жаки. - В этом плане ничего не изменилось. - Тогда зачем им всё это было нужно? - Стель повела плечом. - Ну... врываться, играть, да ещё и для тех, кто не захотел иметь с ними ничего общего. Жаки мгновенно принял серьёзный, почти важный вид. - Во-первых, - он загнул мизинец, - они так мирились. Друг с другом и с пианистами. - Ничего себе. - Да! Во-вторых... - Жаки, подумав, загнул средний палец и гордо продемонстрировал Стель получившуюся конструкцию: - Они поняли, что теперь могут всё. Всё, что угодно. *** Сол сидит на нижней ветке старой яблони. Нэнси расположилась внизу, прислонившись спиной к стволу. Временами кто-то из них ловит лёгкий весенний ветерок и запускает его в крону — трепать листья и обрывать белые лепестки. - Вернёшься к пианистам? - Наконец спрашивает Нэнси. - Нужны они мне, - беззаботно отвечает Сол. - Да и я им, если подумать... - Ты на них обижен. - Нет. Они бросили меня — но это был путь, которым я и так должен идти в одиночку. Они не могли рассказать мне то, чего не знали. - И вообще никто не знал, - вздыхает Нэнси. - Может быть, кто-то и знал, - возражает Сол. - Но это, знаешь, такое повторение, каких много не бывает. - Ты имеешь в виду, напоминание о том, что ничего не бывает навсегда? - Нэнси поднимает голову. - Точно. - Сол свешивается с ветки. - Вчера una corda не было. Сегодня она есть. У кого-то одного или вообще, как явление. Вчера una corda не оставляла возможности творить звукомагию. Сегодня мы с тобой это изменили. Нэнси тихо кивает: - Да. И может быть, каждый момент кто-то вводит мир в резонанс. Неважно, насколько слабым и незаметным он будет. Важно оставаться причиной этих изменений. - Поэтому мы продолжим делать то, что у нас лучше всего получается, - заключил Сол. - Творить звукомагию и умирать от una corda. - А браслет тогда зачем выкинул? - Серьёзно спрашивает Нэнси. Сол пожимает плечами: - Он больше не нужен. Когда привыкаешь играть и быть готовым в любую секунду уйти в затакт, бояться уже нечего. - У меня не так. Я всё ещё боюсь не успеть это объяснить, - улыбается Нэнси. - Успеем, - откликается Сол. - Мой предел отодвигается каждый день. Как и твоя дата смерти. В этом плане мы с тобой — совершенно нормальные люди. У них точно такой же выбор. Либо ты боишься и ничего не делаешь, либо доверяешь миру, когда ничего не можешь изменить. И если довериться, то с этого момента с тобой больше не произойдёт ничего бессмысленного. Никогда.