90-й. Мне не больно
OST: — Artik & Asti — Моя последняя надежда
Перекись водорода щипала нежные пальцы, но Лиза не страдала чувством излишней жалости к себе. И руки Космоса на талии, крепко обнимающие, придавали уверенности в том, что она на своем месте. Тонкой ладошкой Лиза поправляет тёмные волосы Коса, преданно заглядывая в его глаза и кутаясь в чувство единения с ним, как в тёплое одеяло. Прикладывая вату к пострадавшей губе Космоса, Лиза думает о том, что Белый не прав, размахивая кулаками направо и налево. Горячая голова. Привальная получилась короткой. Санька одиноко поплелся домой, пытаясь не верить словам друзей. Да и невозможно, чтобы Сашка сразу им поверил. Ему нужно время. — Ромео хренов, со своей паклей! Твою мать, да чтоб я еще раз ему… По доброте душевной! — боль мимолетна, но Космоса это не утешает, и поэтому брань сквозь зубы не прекращалась вплоть до дверей квартиры Лизы. — Лизк, пусти? Я прилягу? Нормально всё. Заживет, как на собаке. — Сам давал пацанам слово, что прекращаешь материться, а теперь? — Лиза старательно обрабатывает разбитую губу Коса. — С тобой профессию пора менять. На сестру милосердия. — Маленькая моя, сама-то подумай? Видишь, — Кос нервно сглатывает, перехватывая пальцы Лизы. — Он брата на шалаву променял, мозг включать разучился в своей армейке. Где это видано? — То есть, Кос, погоди, разберёмся, — Лиза резко остановилась, закрыв тюбик с раствором, и с укором глянула на будущего мужа. — Ты бы на его месте поступил иначе? — В смысле? Ты о чём говоришь вообще сейчас? Это вместо «спокойной ночи»? — Сашка защищал свою девушку. Что он ещё мог противопоставить? — Припомнить, как мы встряли из-за этой суки? Лизк… Она и Саньку, и нас всех бы под монастырь завела, конченная. Ты не сравнивай себя с этой… Бля, вспоминать не хочу! — Ты лиху временами даешь после истории с Елисеевой, хоть почти год прошёл, а я тебе повода для опасений не даю. На цепь бы меня посадил и выгуливал, будь твоя воля! — Ещё чего? Просто обрадовался тому, что изначально сделал верный шаг к тебе, Лизка, — Космос расцеловывает дрожащие пальчики Лизы, и сгребает её к себе на колени. — Этот салага остынет, вот увидишь. Куда он от нас денется? — Кос, кажется, ты остался без свидетеля, — задумка повязать Белову через плечо красную ленту провалилась в одночасье. — Я же говорила, что надо брать Пчёлу. — Разберёмся, малыш, — час ночи, а они до сих пор не собирались ложиться спать. — Скоро институт твой? — поинтересовался Космос, закуривая неизменные сигареты из бело-красной пачки. — Чем зевать, Лиз, давай на заочку переведемся? Найдем способ. — Нет, мы уже говорили, Кос. Заочка — это крайний случай, а я вроде бы не беременная, не жалуюсь на усталость и всё успеваю. — Брякнешь тоже, все крайние случаи перебрала, — фыркнул Космос, не совсем представляя, как это — катать коляску через год. С орущей копией самого себя лет двадцать назад, глазастую и шкодливую. — Не кисни, милая моя… — Нет, прокисну, будешь подбирать меня по всей квартире. — Лучше скажи мне, что с твоим платьем? Свадьба у нас, а с этими драками и дембелями совсем не про то речь ведем. — Блин, не голая же замуж пойду, Космос, скажешь тоже. — Ни хрена себе положительный ответ! — Время есть, а наряд до дня свадьбы жениху не показывают. — Ты так к этому относишься, будто не хочешь за меня замуж! — Вот хочешь, сам и покупай. Завелся из-за ерунды, хуже Белого, чтоб тебя! — Уже и свадьбы не хочешь? — Не перегибай палку! — Сидишь, губы дуешь, — Кос пренебрежительно махнул рукой, окончательно хороня в себе последние остатки утреннего бодрого настроя. — С самого Ленинграда, твою ж мать! — Глянул бы на себя! Пистолетом нравится тыкать? — вспыхнула Павлова. — Или забыл, что я на антресолях две недели назад нашла? — Лиза могла только догадываться, откуда Кос достал пистолет, с которым теперь не расставался. — Нечего было трогать и делать свои внезапные уборки! — взревел Космос, хмуря чёрные брови. — Чё, блин, не догадываюсь, что в сейфе твоего папаши не только бумажки по уголовке лежат? Додумались, блять, все эти бумаги здесь оставлять. — Компромат на нехороших дяденек, по типу твоего Червона, Парамона и иже сними, — сейф в комнате родителей, в которой и спустя шесть лет ничего не поменялось, Лиза обнаружила при уборке — хранилище пряталось за копией «Красного коня». — Можно подумать, что я там что-то от тебя скрывала. Золотую жилу. — Конечно, «Макаров» у твоего предка просто так в сейфе валялся. Дом защищал! — Ключ в шкатулке. Иди, изучай, а о занятиях моего отца больше говорить не смей. — Блять, я опять виноват? Что ж такое-то, весь день орут и бьют… — Понедельник, — озлобленно произнесла Елизавета, пытаясь успокоиться, — и оставь меня одну, мне нужно собраться с мыслями. Разговор окончен. — Это моя жизнь, а ты её часть. И меняться я не намерен! — А ты не с кралей с Рижского разговариваешь, тон убавь! — Ведешь себя, как братец твой. Могла бы и сама помолчать, раз столько мозгов! — Тогда иди к тем козам, к которым сегодня собирался, я подожду, — любой шутливый треп Космоса шёл ему во вред. — Потные и красивые? Ну-ну! С ними и спи, я всё сказала! А твоя резвая овца Лиза подождет дома с книжкой. Заебись? — Ничего тебе не скажи, — Кос не расценивал силу своих нелепых слов. — Кота за яйца тянем весь вечер. — Как хочешь, но я прошу тишины, — соленые слезы едва виднелись на бледных щеках Лизы. — Мне пофигу. Нахер ты сдался, бегать за тобой. Комета долбанная! — Пиздец, приехали, — роняет Кос насмешливо, понимая, что кто-то хватил лишка, что после поездки в Ленинград не раз случалось. — И как мне дальше жить? — Тебе лишь бы поорать, не разбираясь в причинах! — Ору на тебя исключительно из-за любви, — Космос неизбежно пронимает Лизу трепетом прикосновений по лицу, ласкаясь к ней, как кот, зная, что заслужит её добрый взгляд. — Разве не видно? — Холмогоров, запомни, — Лиза не замечает, как сдается, выгибаясь, когда он со всей силы прижимает её к себе, доказывая, что творит с ним любовь. — Запомни, что я на память не жалуюсь. И хоть я и тебя и люблю, н… — Это законченное предложение, — Космос прерывает тираду Лизы. — И чтобы ты себе не втемяшила — я люблю тебя ещё больше. — Несносный, какой же ты несносный, Холмогоров! — От заразы ленинградской слышу…
Из забытья выводит назойливый будильник. За окном темно, но нет никакого желания снова закрывать глаза. Хотя, допустим, это и есть панацея от всех бед. Лизе приснится что-то хорошее. Кто-то. Например, мама, но в последний раз она пришла хмурая, будто уставшая, как после дежурства. Строго смотрела на Лизу умными карими глазами, качала головой, не собираясь жалеть. Сама виновата, дочка…— Только не вздумай плакать, и расслабляться! Помни, что я тебе говорила — мы не имеем права показывать свои слабости!
Павловы не плачут. Так твердил отец, забинтовывая Лизину коленку, обработанную зелёнкой. Конечность ныла, и Лиза всё равно растирала по лицу слёзы. А потом папка брал её на руки, и боль забывалась. Он дарил Лизе плюшевых зайчиков, из которых можно было бы собрать целую семью. Как мало нужно было для счастья в пять лет: просто быть рядом с папой и быть послушной. Или же просто увидеть старшего брата, ведь с Витей можно смеяться до упаду. И братец всегда знает всё наперед, оперируя сухими фактами, и почему младшая сестра никогда его не слушает? Ни разу… Да, Павловы не плачут. Просто не умеют, разучились. Они берут свои проблемы в кулак, и душат, как змею Горгону. Принцип работал железно, пока не полетел к чертям собачьим — прямо по курсу к крыльцу дачи Царёвых. Разбился буквально вдребезги, когда Лиза внезапно почувствовала, что оказалась одна. Без Космоса, который почему-то пытался удержать, смотря строгим взглядом, будто имел право запретить дышать или не верить своим глазам.— Лиза! — и как он ещё стоял на ногах, а не рухнул снопом на пол? И с этим человеком завязана её судьба? Судьба, которая поманила светом, а потом опустила в кромешную темноту. — Я с кем вообще разговариваю? — Иди лесом. Не заблудишься, — и этот человек ревновал её, чтобы сам… — Убери руки, Космос! Да пусти ты… — втолкал её в квартиру, будто безвольную куклу. — Кос! — Ты хоть раз за этот долбанный месяц меня послушай. Не ходи за советами к дружкам, не звони никому, — Холмогоров заметно протрезвел, особенно когда в очередной раз забыл, что Лизе не хочется быть тряпичной игрушкой на веревочках. — Нахер… Бля, на хер-то меня вообще слушать? Чего тебе сказал твой хороший друг Слава? — О том, какой ты кретин и ушлёпок, — пускай бедный Громов был готов просить помощи у отца, чтобы понять, почему на Белова повесили убийство. — Пляши. От обузы избавляешься. Козы ждут. — Вот и пиздит твой прокурор хренов, — Космос смеется, и эти звуки убивают последние надежды, что всё между ними не кончено. Но сейчас он не представляет, что завтра утром не найдет понимания у Лизы. — Поверила? Говори! — Не волнуйся, — и теперь Павлова не узнает того, кто дал ей ощутить — что же такое любовь, и пытается лишь защититься от нападок, как маленький волчонок. — На измене стоишь? Доказывай! Меня любишь? — Какого лешего ты понять меня не можешь? — Космос взревел, как вспыхнувший Везувий. Он был пьян, но оставался верен себе в своей правде. — Не нужна я тебе. Зубы показала, а на хера тебе такой геморрой? — Шагу теперь из дома без меня не ступишь! — Это — мой дом! — и Лиза впервые так рьяно отстаивает своё мнение перед Косом. — И отцу не вздумай с такой мордой показаться. И ключи от дачи отдать не забудь… — Заботливая дочка! А меня не жалко, нет? Какого хрена я тут распинаюсь? — Ты когда шалаву эту по пьяни целовал и под юбку к ней лез, то тоже обо мне думал, да? — и как им вообще в голову пришло так развлечь Сашку, которого ищет вся ментура. — Хороша же деваха была, задница точно крепкая, ночка обещала быть горячей? Тебя бы оценили по достоинству! Но обломался? Дурная дочка судейская, так Надька говорит? А она права! — Я тебя везде искал, пока ты шлялась, на месте усидеть не могла. Что ты? А ты у нас умная. Избаловалась, ни скажи мне дурного, нахуй, слова! — Уходи! Я тебя искала, ты успокоился? Нет? Мне уже все равно! — С ума сошла? Кто мне кроме тебя нужен, поясни? Любишь? И не нужен? — Отпусти! — взревела Лиза, роняя голову на согнутые колени. — Твой друг Громов обрадуется — тебе назло, дурень, ты же это предвещал? — Я убью его! — Слава был прав, говоря, что она еще не раз обожжётся на этом вулкане любви. — Если он к тебе хоть приблизится. Я слов на ветер не брошу, я знаю, что он хочет от тебя! — Какой толк, Холмогоров? — Лиза вжалась в кресло, понимая, что остановит его только одним решением. — Не будет свадьбы! — и как в насмешку, кольцо не снималось с безымянного пальца. А Космос не дослушал Лизу. Запер в квартире, забрав ключи. Думал, что решил проблему.
Конец лета и осень восемьдесят девятого года казались Лизе ночным кошмаром. Как будто не с ними. И стоит только открыть глаза, а за окном родная московская улочка, во дворе стоит шикарный «Линкольн», счастливый обладатель которого прижимается во сне теснее. Лиза давно не спит, и перебирает темно-русые волосы спящего Космоса, который утыкается головой в её неприкрытый живот и обнимает стройные ноги — излюбленная поза для отдыха. Лучше бы он подольше не просыпался, а лежал так спокойно, не заставляя за себя волноваться. Но Лизе нравится, что стоит Холмогорову чуть разлепить глаза, и ей не уйти далеко, отдаваясь во власть любимых рук. Она податливо выгибает спину, прижимается; они сводят друг друга с ума, каждый раз. Они любят — это заметно в каждой мелочи и прикосновении, сделанном не напоказ, а обыденно. Они давно стали незаменимы, и даже после самой тяжелой ссоры Лиза знает, что он придет — не может не прийти, а она не простить. Ей совсем не хочется видеть в нем недостатков, и выныривать из своего омута. Любит. И их счастье омрачает только Пчёлкин, явившийся так некстати, и оповестивший, что «Белый поперся к своей манекенщице». За разговором парней раскуривается последняя пачка сигарет, а Лиза молча наблюдает со стороны, зная, что Кос и Витя почти наверняка ввяжутся в громкую историю. Санька нарвется или уже нарвался, и взял друзей в долю. Механизм пущен. Нет, Павлова плачет, но едва оказавшись в заклятом Ленинграде, Лиза разразилась ревом, переходившим в крик одинокого ребенка. Ни мамы, ни папы давно нет рядом. Успокаивать пришлось тётке. Лизе стало легче, а Ёлка без слов прижала племянницу к себе, убеждаясь, что зеркало всё-таки отразило её копию. Ёлка проходила через эту боль.— Ничего, солнце. Переживём. А ты плачь, — Елена качала свою большую и взрослую племянницу, как малое дитя. — Я тоже хотела — без слёз. А если ты плачешь — ты человек…
И Лиза думала. Постоянно. Нужно ли было так рано, так необдуманно бежать под венец? Когда над родными головами сгущаются тучи, а о том, что ты влюбленная невеста, напоминает только золотое колечко на пальце. И какой-то отчаянный, горький поцелуй, а после насмешливые фразы о том, что она умница и всё будет хорошо. Как насмешка над всем, что ей ценно и дорого. Лиза пытаась помочь и быть полезной, но ей лишь говорили о том, что нужно сидеть тихо. А невозможно быть статичным наблюдателем, когда решается судьба близкого с детства человека. Она не хотела быть обузой на мужском плече, но в ответ получала недовольство и ревность. Чёрную. Неблагодарную. Яд, который течё по венам, отравляя кровь и заставляя отвечать недоверием на недоверие. Резать, рвать, метать, отсекать. И в родном городе Лиза учится существовать, как кукла на витрине. Таких дарят детям на особые праздники, не слишком размышляя о том, что кукла тоже хочет покоя. Спрятаться в тёмном чулане. Нет, не боязно. Там тихо. Безразлично. Не больно… И нужно вспомнить о главном. Кукла Лиза не желала верить своим глазам, но почему-то это получалось. Ноги несли далеко от Космоса, а горло сдавливали жгучие рыдания. Этого следовало ожидать? Или Лиза с Космосом не услышали друг друга?..***
В Москве солнечно. Для Пчёлкина и Софы точно. И радуга среди зимы гостьей стала, и лучи с неба ласково улыбаются и греют среди морозов. Они живут и радуются жизни. У Софы и Пчёлы прекрасное настроение. Впору им позавидовать. Злых укоров всё равно не заметят. Помешались друг на друге. Окончательно. Чем они не пара? — Вить, дай ты мне трубку, — у Голиковой не хватает силы, чтобы выхватить аппарат из медовых лап. — Пчёла, уступи даме! — С какого хера? — несмотря на «эти ваши девять утра», Витя Пчёлкин зачем-то пришел к Софе, которая, к счастью, была одна дома. — Дама моя-то? А вот сестра-то моя, я ей звонить и буду. Иди-ка на фиг, дочура… — Витя! — возмущенно вскрикивает Софка, совершенно без стеснения обнимая парня за плечи. — Ты мне друг или собакен? — Аргументируй, я ж так, не профессор, чтобы все сходу понимать! Просто механик какой-то, работы вечно до жопы. — Не ври, и не прибедняйся, милый! Что будешь без меня делать? — Долой рабство! — Пчёла отдаёт телефон девушке, коротко поцеловав её в губы и прилипая сзади. — Лады, звони. И голос, давай, веселее! Про Фила сболтни, точно сработает. Скучает, на свадьбу зовёт. — А если оставить проблему Коса на его решение? Пока он нас не прибил? — Хрен с этим ящером. Не убьет, трезвее будет! — Пчёлкину нравились эти словесные перепалки с Софой. Ради него она отшила дипломата, ради него — и пары прогуливает, зараза мелкая. А он… Решил впервые послушать упрямую мышцу, отрывающую его разум от земли, и нарушил свои принципы. — Я прав? — Прав, — Софка отложила телефон на тумбочку, и, пытаясь высвободиться от крылатых рук на талии, спросила: — Так, может, скажем, уже всем? И Лизе. О том, что Пчёлкин и Голикова были вместе с конца декабря, знали только стены профессорской квартиры в элитной высотке. Неудобно было признаться даже друзьям, будто обнажить рану. И в том случае, когда у них свет и радуга, а у Космоса с Лизой после истории с убийством Мухи и ОМОНом — дно адское и непонятное. Две большие разницы. — Забей, — Пчёлкин относится ко всему спокойнее. — Потом расскажем. — У неё день рождения сегодня, — Софа ищет любой повод для радости Лизы. — Нет, бля, а куда я еду через два дня, ты объясни? — Куда успел купить билеты, мудрила! — Ебать, чё успел достать, — а Вите пришлось сильно постараться, чтобы урвать два билета на самолёт до Ленинграда. — Да не поедет он! — Поедет, — Софа уверена в том, что на этот раз Космос готов ехать и в багажном отсеке. — Ты Коса не знаешь? — К сожалению, Софико, иногда думаю, что лучше б не знал этого придурка, — Лизке бы точно было спокойнее. — Витя, — Софа высвободилась, и, потянувшись к телефонному аппарату, отдала его Вите. — Звони. Хуже не будет. — Дураки, дураки мы… Соединили быстро, и меньше через минуту Пчёлкин услышал голос — сонный и недовольный. Он вне всяких сомнений принадлежал Лизе. — С днем рождения поздравить решил, не забыл? — Лизка шутила. Что уже не мало. — Когда я вообще об этом забывал, потеряшка? — каждое двадцать четвертое января для Пчёлы особенное. Это одна из редких дат, которую он не забывает. — Блин, братец, а как же тот случай, когда мне было пять лет? — Прости, кошак, — с покаянием произнес Пчёла. — Прости, что сожрал тогда твой кусок торта. — Принято, — на другом конце провода послышался смех. — Спасибо, родимый. Обрадовал. — Ну я тебе ничего такого желать не буду, сама знаешь. Софу сейчас дам, — Пчёла перекидывает трубку в руку Голиковой. — Не хнычь, сестра. Покеда… — Как Софу? — в голосе Лизы слышалось непомерное удивление. — А вот так, — ответила за Витю Софа. — Расти большой, не будь лапшой, Павлик Морозов. Поняла? — Ну, чумичка, куда уж больше? — подругу Лиза слышать рада. Без Софы скучно. — Когда в родные пенаты? — Софе чужда лирика. Она сразу приступает к допросу. — Сговорились? — Лиза на пути к скорому раздражению, но изо всех сил сдерживает гнев. — Я — уроженка Ленинграда. У меня служба в комитете у Ёлки. Мне здесь легко и вольготно. И разве Витя не сдает меня всем? — Ты всех плохо оценила, — необычное греческое имя Софка не произносит, но непрозрачно на него намекает, — а особенно одного молодца. С дома на Ленинском проспекте. Большого и красивого. — Не волнуйся, Соф, — заверила Лиза, пытаясь быть приветливее. — Ладно, звоните. И не завали сессию, Соф, у меня же нет дара телекинеза, прости. — Витя приедет послезавтра, — объявляет Голикова, сворачивая с темы ненавистной учёбы. — Приготовь пироги, начисть столовое серебро, познай себя. Сестра ты ему или нет? — Встречу с хлебом и с солью, — Лиза будет рада увидеть Пчёлкина. Поговорить без свидетелей им не мешает. — Кокошник найду. Красный!.. Разговор закончили на мажорных тонах. Лиза клялась, что со всем прекрасно справляется, отлично проводит вечера с Ёлкой и хвалила Ленинград за почти сносную погоду. Софу это не убедило, но зачем тревожить раны? Пчёла же подкинул монетку, в очередной раз, осознав, в какую авантюру он ввязался, самовольно пытаясь помирить друга и сестру. — Орёл, — заметила Софа, когда монета упала на пол, — твоя взяла. — Звоню Косу!.. — Пчёла излучает уверенность. Непробиваемую. Был ли у Космоса и Лизы шанс не помириться?..
