Ценнее всего на свете.

Его всегда любили. Все. Всю жизнь, сколько он себя помнил. Его любили родители, вся семья, все родственники. Его возвышали друзья и одноклассники, его хвалили учителя и преподаватели в университете. Его обожали читатели. Этот мир любил его, и он любил этот мир, обретя себя в писательском деле. В его книгах воевали между собой короли, и стирались в прах целые государства. В них благородные рыцари приручали чудовищных драконов и спасали прекрасных дев из лап злодеев. На страницах его книг было место подвигу, доблести и чести. Добро непременно побеждало, и в мире устанавливалась гармония. Он знал, что это неправда, но он дарил миру сказку, делился с ним частичкой своей души, и мир отвечал ему любовью, с восторгом принимая его дар. Его освещало солнце. И сам он весь был какой-то солнечный со своими золотисто-рыжими вихрами непослушных, слегка вьющихся волос и живой яркой зеленью улыбчивых глаз. И имя у него было солнечное – Наполеон. Он любил солнце, дарил ему улыбки, гуляя по улицам, а люди улыбались ему самому. У него не было недостатка во внимании, и он был, наверное, самым счастливым человеком на планете, пока не понял одного – он совершенно одинок. Возвращаясь вечерами в свою квартиру и оставаясь один на один с густыми сумерками, когда солнце завершало свой ход, он начинал ощущать себя совершенно никем нелюбимым и никому не нужным. В этих сумерках не было никого, кто бы порадовался его свету. И это было самой злой и самой чистой правдой на свете. Солнце любят, пока оно ярко сияет на небосводе, а стоит наступить сумеркам, и о нем все забывают... *** В зале было много людей. Как и всегда. Он выпустил новую книгу, и издатели предложили провести встречу с читателями. Вновь он ощущал себя обожаемым, купаясь в любви десятков человек, скопившихся в этом просторном зале со всего одним небольшим столиком и кучей огромных стеллажей. Но, смотря в тень этих стеллажей, он вспоминал о сумерках и начинал грустить. Непроизвольно, тайно, продолжая улыбаться лицом тем, кто души не чаял в его книгах. И только один из всех заметил тоску, поселившуюся в зеленых глазах, отчего они потемнели, потеряли свою лучистость и будто бы даже кусочек жизни. - Пойдем, я хочу тебя кое с кем познакомить, - позвал Есенин, утягивая его куда-то за стеллажи из поля зрения толпы. Наполеон был ошеломлен. За стеллажами, в самом дальнем конце зала, где было совсем мало света, в небольшом читательском кресле сидел человек и осторожно перелистывал страницы его новой книги. Он был весь совсем не яркий. У него были черные-черные волосы и какого-то темного цвета глаза, не удавалось разглядеть. Он сидел и читал, даже не сняв верхнюю одежду. Черное пальто тесно облегало сухопарую фигуру, а вокруг шеи, несмотря на совершенно теплое начало сентября, был обмотан длинный, темный клетчатый шарф. У него была светлая кожа. Даже не так. Она была бледной. И весь он будто бы сливался с тенью от стеллажа, в которой сидел. «Тот, кто живет в сумерках», - подумал Наполеон, словно завороженный глядя на бесстрастное лицо этого человека. - Это литературный критик Бальзак, - шепнул его друг-лирик, склонившись к нему. – Пойди, поздоровайся. Он будет писать критику на твою новую книгу. Что-то внутри Наполеона дрогнуло, потянулось вперед, и он пошел, повинуясь этой странной непреодолимой тяге. - И как Вам книга? – спросил он тихонько, наклоняясь к читателю. - Много ненужных слов, слишком идеализированная принцесса… - внезапно ответил брюнет, подняв на него глаза, темно-темно-синие с отливом в черноту, и у него оказался глубокий и приятный, будто бы бархатистый голос. – Зачем же было делать ее настолько кукольно-правильной? Дайте же ей немного жизни. И эти драконы… Совсем неправильные драконы. Никогда дракон бы не склонил головы перед человеком и не стал его верным псом. - Но во многих других книгах люди летают на драконах, - попытался защитить свое произведение Наполеон и встретил взгляд критика, наполненный какой-то странной печалью и неким тихим огорчением. - Но ведь Ваша книга не многие другие . Подарите героям хоть чуть-чуть жизни, - спокойно ответил брюнет тем тоном, которым разговаривают с малыми детьми, и поднялся из кресла, вручил Наполеону книгу, после чего, на секунду заглянув в его глаза, стремительно покинул зал. Молодой писатель стоял, прижимая к себе небольшой томик, и думал о том, вот они какие, те, кто живут в сумерках. А глаза его вновь наполнились жизнью, засияли, и Есенин не мог не заметить этого, украдкой улыбаясь. *** Всю следующую неделю Наполеон ждал разгромной критики на свою книгу, скупал все литературные журналы и газеты спозаранку, тщательно изучал каждую статью. Но нужную газету все же пропустил и получил лишь из рук своего друга-лирика, который примчался одним все еще теплым осенним вечером, вторгаясь в сумерки его квартиры, но все же не делая их живыми. - Вот она! Вот она! – победно возликовал блондин, кладя пред Наполеоном принесенное издание. – Вот эта статья! Рыжий писатель читал ее с замиранием сердца и много еще раз потом перечитывал эту статью, наконец, выучив ее наизусть, но так же не переставая перечитывать. Эта была первая критика на книгу, написанная Бальзаком, которая не разносила произведение в пух и прах. Это был подробный разбор произведения по составным, где критик занял нейтрально-положительную позицию, отметив лишь, что книга слишком уж добрая и сказочная для нашего прагматичного мира. В кругах писателей немедленно разнесся слух о том, что Бальзак симпатизирует молодому фантасту, а тот на следующий же день понесся в издательство этой газеты, по дороге зачем-то купив букет больших золотистых хризантем. Бальзак сидел на подоконнике и тихо курил втайне от начальства, потому, что в помещении курить запрещалось. Он жадно вдыхал терпкий дым и наслаждался горьковатым привкусом на губах и кончике языка, глядя в окно на суетящихся снаружи людей. Когда к нему ворвался Наполеон с букетом ослепительно-золотых цветов, критику показалось, что его маленькую темную каморку посетило солнце. Само, лично сошло с небес и посетило его. На лице его отразилось замешательство, удивление, непонимание – ничем не прикрытые эмоции, которые он не успел обуздать. - Помогите мне. Помогите подарить им жизнь. Моим книгам, - выпалил рыжий писатель с жаром, подходя ближе и неотрывно глядя на этого обитателя сумерек, так походящего на какого-нибудь классического вампира. И Бальзаку не осталось ничего другого, как согласиться. Впервые в жизни он не был способен сопротивляться. Да и как можно противиться солнцу? *** Сумерки в его квартире ожили. Они перестали быть пустыми и пугающими и стали обжитыми с тех пор, как к нему вечерами стал заходить Бальзак. Они подолгу засиживались над черновиками, работали вплоть до полуночи, и несколько раз Наполеону даже удавалось уговорить его остаться до утра. Чаще получалось, что писатель оставался ночевать у критика. У Бальзака была небольшая квартирка, куда попадало очень мало солнца. Возникало ощущение, что она вся состоит из книжных стеллажей, столь много их было помещено в этом небольшом пространстве. Наполеону нравилась это небольшое «гнездо», как он выражался. Особенно он полюбил большой диван, на котором и дремал подолгу, завернувшись в теплый темно-зеленый плед из грубоватой овечьей шерсти. Критик больше не пытался его гонять, смирившись с персональным солнцем, что поселилось в его квартирке. Бывали такие вечера, когда к Бальзаку приходили Максим Горький и Драйзер, и все они засиживались за работой до утра. В такие вечера Наполеон вел себя непривычно тихо, сидел, притаившись, на облюбованном диване и жадно слушал их тихие и серьезные разговоры, делал небольшие зарисовки на полях блокнота обычной шариковой ручкой и отлично знал, что в следующей его книге непременно будут три великих мага, которые будут так же сидеть при тусклом свете ламп и обсуждать судьбу королевства. В реальности все было, конечно же, не так поэтично. Они писали какой-то научный труд, хотели выпустить что-то с действительно великим содержанием, связанное с древней историей. Наполеону пришлось долго упрашивать критика зачитать ему хотя бы пару страничек из того, что они пишут. А когда он все же услышал, то в полной мере осознал словосочетание «написанное на века». - Это будет великая книга, - говорил рыжий писатель с уверенным восхищением глядя на брюнета, привычно курящего в тусклом свете сумерек. - Это будет хороший справочник, - отвечал Бальзак со спокойной уверенностью. – Хороший справочник о том, как надо писать книги. Настоящие книги. В тот момент внутри у Наполеона что-то сжалось и он спросил, сам и не зная зачем. Сам не зная, на что надеясь, ведь они были знакомы уже более полугода и он успел хорошо узнать критика… - А что для тебя ценнее всего на свете? - Ценнее всего на свете для меня книги… - с тихой уверенностью ответил черноволосый критик и, подняв свой темно-синий, будто грозовое весеннее небо, взгляд на Наполеона, добавил: - …книги, что написал ты. Рыжему писателю казалось, что он забыл, как дышать, утонув в этих грозовых омутах, впервые на своей памяти видя в них едва-едва заметное тепло. И он двинулся вперед, как и в первый раз, не имея сил противится этому странному притяжению, а критик подался ему навстречу все по той же причине, на ходу выкидывая в распахнутое окно недокуренную сигарету. У него были сухие, со вкусом дыма губы и невероятно нежная, бархатистая кожа, которая выделялась молочной белизной рядом с золотистым загаром самого Наполеона. И у него было гибкое и непокорное тело, которое пришлось долго покорять, завалив на облюбованный диван и покрывая поцелуями каждую пядь. У него было чувственное тело и такой сладостный голос, каждый звук которого писателю приходилось буквально отвоевывать. А еще у Бальзака была страсть, которую он берег словно Пандора в кованом ящике, и никто до Наполеона не осмеливался распахнуть этот ящик и выпустить ее наружу. Дитя солнца сделал это и первым ощутил, как умеют любить жители сумерек. А когда за окном забрезжил рассвет, они сидели, прижавшись друг к другу, кутаясь в колючий темно-зеленый плед, и Бальзак цитировал ему Фауста и Гамлета на память, а Наполеон слушал, наматывая на пальцы его темные прямые пряди. И тогда он впервые ощутил, что действительно любит кого-то… - На этом свете для меня нет ничего ценнее книг, что написаны тобой, - зачем-то произнес критик, пряча лицо в темно-зеленой ткани в порыве стыда и какого-то досадного смущения от того, что приходилось раскрываться перед кем-то настолько сильно. - Для меня на этом свете нет ничего ценнее критики на мои книги, что написана тобой, - отвечал рыжий писатель со счастливой улыбкой сковывая жителя своих сумерек в объятиях, выбраться из которых тому не грозило еще очень долгое время. Солнце не может существовать без сумерек, а сумерки без солнца.