Из всех побед

Из всех побед.

Сначала был – звук. Потом пришла память. Стук колес, если плотно прикрыть глаза и уцепиться сознанием за мерное покачивание и упругие, едва ощутимые толчки на стыках рельс, способен заглушить, кажется, все на свете. Тихий говор в соседнем купе, шаги по узкому коридору – смех. Все-все. Цветные круги на изнанке сомкнутых век тают, растворяясь в окружающей их черноте, хочется пить – желание, еще не переросшее в жажду, зудит где-то на самой периферии, и Сергей отмахивается от него, как от назойливой мухи – лениво и вяло. Может – позже. Может – и вовсе никогда. Здесь, думает он рассеянно, напрочь теряется ощущение времени и пространства, - не одним махом, но постепенно и насовсем: дезориентированный, ты пугаешься поначалу этой особенной, не понятной еще суверенности, /не-привязанности/ ни к чему конкретному, но потом – свыкаешься. Понемногу. Названия крохотных полустанков на кособоких табличках совсем не читаются на такой скорости, часы остались в саквояже на третьей полке. Временная кривая чем дальше от Москвы, тем сильнее размывается, будто бы деформируется по краям, оставляя в фокусе единственно верное /здесь и сейчас/: второй плацкарт от туалета, с верхней Ваниной полки почти до самого стола свисает край простыни, а солнце стоит так высоко, что даже не слепит, если сонно прижаться виском к оконному стеклу. Значит, где-то полдень. Хорошо, пожалуй. Да – хорошо. Спокойно. Стоит перекатиться на бок и свеситься вниз, и можно лицезреть во всей красе спокойно посапывающего Модю – растрепанного сейчас, заложившего указательным пальцем нужное место в книге. Уронит ведь – потеряет наверняка. Сергею помнится, что с час назад они пили чай, а еще до этого играли в карманные шахматы размером в две сложенные вместе мужские ладони – или это было совсем утром, когда горизонт еще розовел только едва-едва разлитым рассветным маревом? Черт его разберет теперь. Непривычная, чуждая ленность собирается, кажется, в костях и суставах, оседает тяжестью в локтевых и коленных сгибах – не разогнуть толком. Сергей потягивается, пытаясь ее прогнать: и так едва умещается на второй полке, а тут и вовсе ударяется запястьем о стену, шипит на грани слышимости. Модя, потревоженный глухим стуком, ворчит что-то снизу, но, судя по звуку, так и не просыпается до конца. Состав с тяжелым, почти старческим стоном дергается круто и начинает замедляться. Картинка за окном обретает наконец очертания, превращаясь из размытого пятна во что-то осмысленное, определимое хотя бы. Из-за разделяющей плацкартные ячейки стенки показывается голова Сашки Болошева. Он начинает довольно бодро, но, приметив вздернутый к губам указательный палец, сбавляет спешно обороты. Рапортует: - Остановка на одиннадцать минут, пойдете? Катя говорит, тут пирожки с картошкой продают – самые вкусные на ближайшую тысячу километров! Катя – хохотушка-проводница, едва окончившая, мнится Сергею, училище – говорит так про каждую первую станцию, и каждую первую станцию, что поразительно, это оказывается сущей правдой без поправок и преувеличений. Пирожки идут на ура – с картошкой, мясом и фруктами всех мастей. Под сладкий крепкий чай – особенно. Сашка торопит неровным перестуком пальцев по перегородке, Сергей фырчит тихо, но с полки спускается одним слитным движением и идет за ним к выходу. Жалеет, правда, о поспешном решении почти сразу: в тамбуре толкучка на выход, а на улице печет страшно, и асфальт платформы едва не плавится под ступнями в изношенных шлепках. Сергей переминается с ноги на ногу, тянет блаженно спину, перекидывается парой слов с Жаром и даже покупает очередной кулек с приснопамятными пирожками. Устраивается в относительной тени в компании двух развалившихся пузом кверху рыжих котов, даже не глянувших на нарушителя полуденного знойного спокойствия. Тянет пробежаться хотя бы вдоль состава, но Сергей тормозит себя на старте: едва ли потом остановится – тело, привыкшее к регулярным физическим нагрузкам, как пить дать затребует большего. Запаковывай его потом в плацкартную коробку на верхнюю полку. Откуда-то справа пробегает едва ощутимый сквозняк – касается коротко холодными пальцами влажной от пота шеи, и Сергей жмурится от удовольствия, запрокидывая голову. Один из котов поднимается лениво на лапы и трется с урчанием о голые икры. От отломленного куска пирожка с картошкой отказывается – хоть бы с мясом были. В тридцати метрах продают разливной квас, но двигаться сейчас – невмоготу почти. Сергей отворачивается. Девочка лет восьми ловит по всей станции визжащих счастливо светловолосых мальчишек ощутимо младше – братьев, наверное. Голуби с недовольным клекотом разлетаются в стороны под их маленькими ножками, а потом возвращаются обратно – подбирать крошки. - Чего не разбудил? – раздается над ухом сонно-недовольное, когда проводники уже начинают окликать зазевавшихся пассажиров, загоняя всех по вагонам, и Сергей поворачивает голову, ловя в поле зрения всклоченные, отливающие рыжиной волосы. Взгляд пристальный и плывущий немного. На Моде мягкие домашние штаны и майка мятая, с крохотным красным пятнышком на подоле. Вишня, что ли? - А надо было? – Сергей улыбается в усы и протягивает ему еще теплый пакет. Модестас пожимает плечами. Он щурится на солнце все равно, что те коты, хмурится спросонья – слишком красивый здесь. Слишком свой. - Минута до отправления! – кричит Катя и заливается звонким смехом. – Вы, конечно, спортсмены, но поезд все равно не догоните! Хотя можете попробовать! Сергей с Модестасом переглядываются и первый шаг делают совсем синхронно. По возвращении в вагон, когда состав с длинным протяжным гудком снимается с места, набирает лениво обороты, Модя приносит в двух граненых стаканах кипяток. Свежезаваренный чай они пьют, то и дело облизывая обожженные губы, в компании Саши Белова и Едешко, в прикуску с пирожками. Потом бесцельно смотрят в окно: считают столбы, линии рек и широкие пастбища, играют в домино и те самые карманные шахматы. Спят каждый на своей полке до следующих одиннадцати минут и самых вкусных пирожков на всем пути следования и снова обжигают губы и пальцы. Стук колес убаюкивает, свет гаснет в десять вечера как по расписанию – и это один из немногих оставшихся здесь ориентиров; якорей, привязывающих их плацкартный отсек к громаде мироздания как таковой. Слишком тонкая нить – легко может порваться. - Я отвык от поездов, - говорит Сергей в никуда, заложив руки за голову и глядя в потолок. – А раньше любил очень. Модя не отвечает, но Сергей знает: услышал. Понял – что важнее. Откуда-то из другого конца вагона раздаются редкие всплески молодецкого хохота, и даже – гитарные переборы. Потом и они стихают. Кажется: если высунуть в приоткрытое окно руку раскрытой ладонью против ветра – можно поймать в горсть уходящие в черноту сумерки. Когда луна поднимаются высоко, а звезды высыпают на небосклон крупным светлым бисером, Модестас встает с полки, касается локтя, привлекая внимание, и торопливо подносит к губам средний и указательный пальцы правой руки – убирает тут же. Сергей кивает ему, и они вдвоем идут в тамбур, стараясь никого по дороге не разбудить. Модестас не курит, а редко когда балуется. «Наслаждается процессом» - сам это так называет. Сергей не спорит, не злится и не отговаривает: едва ли пачка, растянутая на месяц, может кому-то серьезно навредить. Особенно - Моде с его каждодневными тренировками. Особенно – если самому стрелять из нее пару сигарет время от времени. Баловство же. Владимир Петрович, впрочем, все равно бы по головке не погладил, если бы узнал, - но он и не знает. - Будешь? – Модестас вытаскивает сигарету, прихватив губами за фильтр, зажевывает окончание слова. Сергей понимает и так. Мотает головой, устраивая острые, все в сходящих синяках локти на раме открытого окна, лицо подставляет. Ветром приятно перебирает слипшиеся от пота волосы. Хочется в душ нормальный, но это только завтра и ближе к вечеру, когда доберутся до базы. А пока и так – неплохо. Умыться бы и зубы почистить, но это перед сном. Слишком славная ночь за окном, чтобы торопиться обратно. Слишком короткий перегон между станциями. Модестас щелкает зажигалкой, выбивая ровное мягкое пламя. Прикуривает. - Звезд много очень, - говорит буднично, затягиваясь, и выпускает дым тонкой струйкой прямо в открытое окно. – В Москве не бывает столько. Сергей кивает согласно, тоже на небо смотрит – на ходу можно и не пробовать сосчитать. Терпкий, крепкий запах щекочет ноздри. Вписывается легко в окружающую действительность: тамбур, Модя, открытое настежь окно. С улицы тянет травой и почему-то – тиной. Пол под ногами ходуном ходит от набранной составом скорости, их обоих покачивает в такт. Модестас курит размеренно и явно наслаждаясь процессом. Молчат – хорошо. Бок о бок – лучше. Они, думает Сергей не к месту, /нигде и никогда/. Вот прямо сейчас. Уже убыли из места отправления, еще не прибыли в пункт назначения и оказались где-то вне. Не посередине даже. Вне олимпиады, оставшейся слишком далеко несмотря на неполные две недели, минувшие с церемонии закрытия, вне ждущей их туристической базы на Черном море. Даже вне вагона. Вне всего. Не там и не тут. Подстаканник Шредингера – тебя нет, пока ты не сдал ветхое постельное белье и не сошел на перроне, пока Катин смех не растворился совсем за дробным стуком колес. - Мы как будто не существуем, - бормочет рядом Модестас немного растерянно и, словно почувствовав, протягивает сигарету фильтром – Сергей затягивается прямо у него с рук. – Понимаешь, о чем я? Сергей понимает. Даже не удивляется, что ловит, считывает вот так – запросто. Всегда умел. Когда он тянется вернуть дым прикосновением губ к губам, Модестас послушно приоткрывает рот. Сам касается языком языка. Не протестует, хотя тут – ни замков на дверях, ни плотных штор. Ничего из того, к чему привыкаешь, живя вот так: украдкой, взаймы, одним днем. Ничего из существующего за пределами проложенной через тысячи километров железной дороги. Ничего из не принадлежащего им. Модестас щелчком выбрасывает окурок. Разворачивается, опираясь о невысокий импровизированный подоконник. Глядит, будто и не было ничего. - Пойдем или побудем еще? Они приедут, знает Сергей, завтра в два пополудни, и на вокзале будет ждать автобус. Галька на пляже будет обжигать ступни, кожа у Моди в ключичных ямках будет соленая от морской воды, и Сергей будет пробовать ее языком, когда они останутся одни, и Модя будет жмуриться нетерпеливо. Завтра. Здесь и сейчас мнится: оно не наступит вовсе. Да и ладно. - Побудем. Немного. Потом пойдем. Модестас хмыкает в тон. Слишком славная ночь, в конце концов, чтобы торопиться обратно. конец.