Метрополитен

      Вечер наступает незаметно. Санкт-Петербург тускнеет, темнеет. На городские улицы постепенно опускается темнота. Резче смотрятся, точно под чёрно-белым фильтром, силуэты старых построек. Молодая поросль цветущих растений, под дымным налётом теней вечера, сливается в однотонное пятно. И только кое-где, как солнечные лучи сквозь свинцовые тучи, в многоэтажных домах включаются редкие лампы, придавая этому полумраку небольшой свет.       Питер меняется, показывает другую сторону своей медали. Город мостов и островов, музеев и дворцов, соборов и парков, мощных зданий и величавых набережных замирает, становится молчаливее. Но полная тишина не наступает и с сумерками. Что-то гудит, шепчет, бормочет неизвестными, тайными голосами, то затихая, то снова разрезая глушь. Укрывается кружевным туманом говорливая Нева и, продолжая беспечно журчать, подхватывает плеск каналов Петербурга.       Но не только Питер меняется в объятиях вечера. Другими становятся и люди, спешащие домой, чтобы разнообразить свой рабочий день домашним уютом, тишиной, спокойствием. Трудовой будний день подошёл к концу. Супермаркеты, сервисные центры, кафе, рестораны, службы такси — всё заполняется потоком людей. Суета здесь всех съедает. В ней все чего-то ждут, спешат невпопад, в головах бушует спам, и никто не обращает внимания на какие-то сентиментальные вещи. Люди вокруг, словно заточенные в Петербурге, как в каменной башне, не обращают внимания на цветы или деревья, совсем не смотрят под ноги, не смотрят на землю. Как будто всё живое ненастоящее, лишь имитация. Днём все заняты работой, учебой и прочими делами, которые должны завершиться с наступлением вечера. Город знает эту истину давно. Всё проходит, суета в нем обитает. К вечеру город утомился, люди устали. Снова ждут кого-то встречи, бара тихий полумрак. Кто-то ссорится и плачет, где-то смех шумит рекой, а кому-то все не так. Ритм жизни большого города очень напряженный.

***

      Руслан тоже торопится домой, сливаясь с вечерним ритмом. Разойдясь с друзьями в парке, он направляется в метро. Бредёт по серому тротуару, пиная кроссовками мелкие камушки асфальтных дорог, и заворачивает за угол какого-то невысокого здания, выходя на людную улицу. Тенистые закоулки и старая архитектура, заплетённая у фундамента различными травами и мхом, открываются перед ним. Сквозь сплетение коричневых ветвей и зеленых резных листьев молодых деревьев, растущих вдоль длинной серой ленты асфальтной дороги, кое-где проступает красный кирпич зданий. Высотных домов здесь немного, до этой части города застройщики еще не дошли, а может, решили не трогать. Некоторые украшены колоннами, нишами, лепниной. Больше всех глаза Тушенцова притягивают недавно отреставрированные дома. Другой конец улицы упирается в широкую автомобильную магистраль.       Остановившись на светофоре, пропуская затор машин вперёд и слушая их шум, Руслан прикрывает глаза. Холодный ветерок играет с волосами, запутывается в них, кидает на глаза тёмные пряди и вовсе исчезает. Как любопытный ребёнок, он пробегает, изучая, по всему телу Тушенцова: задувает под ворот толстовки, пробирает до костей, сплетается, как лоза винограда, с его пальцами, тут же холодя их. Дрожь мгновенно проходит по телу Руслана и он старается хоть чуть-чуть согреться, поправляя толстовку и пряча руки в карманы.       Противный звук оповещения светофора заставляет открыть глаза. Зелёный свет неприятно мелькает в глазах. В вечерних сумерках он приобретает мерзкий неоновый отлив. Асфальтная крошка хрустит под ногами, теряя свой звук в симфонии других аккордов улицы. Среди большого количества людей под ногами мелькают выцветшие полосы пешеходной зебры. Зелёный таймер оповещает о конце перехода. В этот момент Руслан запрыгивает на расколотый тротуар.       Впереди виднеется вход в метро. Большая буква «М» подсвечивается тусклым жёлтым светом, привлекая внимание людей, словно свет фонаря мотыльков. Руслан толкает тяжёлую дверь входа, проходя вовнутрь метрополитена, и придерживает за собой дверь другим людям. Смотря под ноги, чтобы не зацепиться за одну из лестничных ступенек, перепрыгивая с одной на другую, Тушенцов отчётливо ощущает, что общественный транспорт встречает его волной людей. В потоке петербуржцев эта дорога кажется ему бесконечной. Аккуратно проходя всех, стараясь быстрее оказаться на перроне, он пробирается к рамкам турникета. Звеня монетами, Руслан ищет в карманах штанов жетон на проезд. Металлический кругляшок падает в контроль, издавая приглушённое оповещение, попутно зажигая зелёную стрелку прохода. Тушенцов спокойно проходит через железные воротца, направляясь к эскалатору.       Длинная гусеница эскалатора медленно ползла вниз, собирая на своей спине послушных граждан. В метро петербуржцы всё время куда-то торопятся, бегут по эскалатору, несутся по платформе, стараясь втиснуться в приехавший вагон. Бесконечная лестница эскалатора несёт Руслана, время снова пропадает: туда, обратно по этим ступенькам — и уже половина дня прошло.       Высокий, наполненный светом зал-перрон разрушает обычное представление о «подземелье». Гранит, цветные металлы, панно-мозаика — всё это целые архитектурные ансамбли, придающие метро Питера неповторимо прекрасные черты. На стенах висят разноцветные карты и схемы с информацией о том, как проехать на ту или иную станцию, где сделать пересадку, как выйти из метро к нужному объекту, какие виды наземного транспорта останавливаются у выхода. Но неизменной чертой является море людей. Это море не спокойное, нет. Оно словно бушует, как в грозу, при шторме. Люди спешат, толкаются, шумят, создавая движение своих волн.       Руслан в который раз убеждается, что на встречу, назначенную с метро, надо приходить загодя. Ведь это так увлекательно, вжавшись в какую-нибудь колонну, минуту за минутой терпеливо всматриваться в человеческие лица в ожидании, когда из невероятного ассортимента носов, ушей, улыбок и глаз сложится вдруг единственный, хоть какой-нибудь образ. Естественно, в час пик строить глазки некогда. Пассажиру надо сесть в вагон, машинисту — удержаться в графике. И пускай такие числа плохо укладываются в голове, но за год один-единственный машинист перевозит больше миллиона человек, оставаясь для них невидимкой. Работники метро, эти трудолюбивые гномы, которые, наверное, живут под землёй, чтобы из раза в раз, изо дня в день помогать людям в их суете.       Стук тяжёлых колёс по рельсам и гул тормозов заставили Руслана отойти от колонны, встречая поезд. Свет неярких фар окутал перрон. Дождавшись остановки голубого вагона и открытия дверей, как вежливый знак приглашения, Тушенцов, оглядываясь назад на наплыв толпы и шёпотом рассказывая ей о своей любви к ней, вошёл в поезд, подталкиваемый другими людьми.       Попасть в вагон было легко для Руслана. Сидячие место без боя ему никто не отдал бы, и он даже не стал пытаться, становясь у противоположных дверей рядом с каким-то парнем. Если он был бы отцом, старичком или просто с тяжелой ношей на руках, тогда ему, вероятно, уступил бы студент или интеллигентный мужчина в очках. Но Руслан слишком молод для дедушки, ребёнка у него нет и неподъёмного груза тоже, а значит и все его шансы на сидячее место сразу стремительно приблизились к нулю. Ниже только у скромного молодого человека, стоящего слева от него, который со всех сторон был окружён людьми.       Словно читая мысли Руслана, услужливый женский голос произнёс: «Уважаемые пассажиры, будьте взаимно вежливы. Уступайте места пассажирам с детьми…». А далее она перечисляет практически все категории населения, что смешит Тушенцова и он еле слышно прыскает смехом, подтверждая свои мысли. Не проще ли сказать: «Мужчины, встаньте. Пусть все остальные сядут». Но его размышления прерывает уже мужской голос из колонки, сообщая о закрытии дверей и объявляя следующую станцию.       Толчок — первое движение поезда, толпа, оставшаяся на станции, сначала медленно мелькает в окне, а потом, как только поезд набирает ход, и вовсе убегает. Поезд то летит, то замедляет свой ход под ритмичный гул колес, отбивающих в такт какую-то свою особенную мелодию. Шатаясь, словно маятник, из стороны в сторону, Руслан рассматривает жителей Петербурга, уже не до конца понимая, почему он не вызвал такси, а решил покататься в общественном транспорте.       Что значит переполненный вагон он прекрасно знал, и сейчас, стоя прям в центре этого события, прикрыв глаза и еле заметно тряся головой, он склонялся к выводу, что в метро вечером он больше никогда не пойдёт: это обязательно запах приторно-сладких духов, перемешанный с дезодорантом, непременно откуда-то разящий перегар и запах дешёвых сигарет. Поэтому Тушенцов особенно не любит ездить в час пик, но куда денешься, домой ехать надо, а значит и молча терпеть все прелести общественного транспорта.       Иногда в толпе можно услышать переругивание двух незнакомцев, крайне малоэффективное для окружающих. Мелькают крики младенцев, шум веселой компании и звуки музыки, которой добродушный пассажир решил поделиться с вагоном. Всеобщий галдеж тоже поражает своей беззастенчивостью и бесцеремонностью, никому дела нет до остальных. Кто хотя бы подумал, а хотят ли другие люди слушать вас, может кто-то устал после смены, может, у кого-то просто голова болит и в настоящее время с трудом переносит гам?       Рядом с Русланом стоит парень, который, как и сам Тушенцов, не совсем понимает, что он забыл в метро в это время. Высокий силуэт привлекает внимание. Тёмные волосы аккуратно уложены на голове, лишь изредка подрагивают от небольшого ветерка в вагоне. Через бледноватую кожу выпирают скулы, словно они были выточены, как из камня. Ярким элементом лица являются губы, которые, при лёгком покусывании своего хозяина, отдавали насыщенно алым оттенком. Идеально выглаженная рубашка, словно вторая кожа, смотрелась на нём превосходно, делая его вид более статным. Через её рукава едва просвечивались чёрные рисунки тату. Его движения чёткие, отчеканенные, в них нет усталости. Лишь изредка он легко шатался, касаясь Руслана, из-за покачивания скорого поезда. Его карие, с вкраплениями светлого янтаря, глаза бегали по пёстрым афишам.       Неожиданно для обоих их взгляды бьются друг о друга и отскакивают прочь. Они заглядывают в глаза напротив, и впиваются туда, создавая невидимую полупрозрачную ниточку, натянутую очень туго между ними. Она рвется только, если резко дернуть головой в сторону и бросить эту ниточку в другие глаза. Но они цепляются, впитываются в эти глаза друг друга, стараясь вытащить из этих глаз максимальное количество информации и энергии, пока еще смотрят в них. Руслан не может отвести взгляд, не хочет. Они манят, забирая с собой так глубоко-глубоко, до самого дна. В них он теряет себя. Эти глаза дурманят, опьяняют, они — коньяк для Тушенцова.       Поезд начинает притормаживать, заставляя людей покачнуться, ещё больше сокращая расстояние между парнями. Резкий звук скрипа тормозов заставляет их оторваться друг от друга, выводя из гипноза карих омутов. Руслан разворачивается корпусом тела к стёклам двери, следя глазами за пыльными электрическими проводами, которые несут этот поезд. Глубокий, тёмный туннель окутывает вагон и людей внутри. В тоже мутное окно Тушенцов разглядывает станцию. Она залита светом фонарей, украшенных резьбой по металлу, который создает ей некую атмосферу. Едко желтое освещение кажется таким же обычным, как солнце летом на улице. От станции к станции количество людей не меняется. Кто-то из них движется посередине зала, некоторые сидят на скамейке или идут рядом с другими. Скорый поезд забирает людей. Всё тот же женский голос вежливо напоминает людям: «Уважаемые пассажиры, пожалуйста, проходите в середину салона, не собирайтесь около дверей вагона». Руслан делает небольшой шаг в сторону, чтобы только вошедшие люди смогли пройти, и оказывается вплотную к шатену слева, который, наклонив голову и прикрыв глаза, опуская веер чёрных ресниц, начинает улыбаться. Двери с резким хлопком закрываются, машинист набирает ход, заставляя голубой вагон бежать, качаться и всё дальше катиться-катиться до следующей станции.       Сначала Руслану кажется, что до его руки кто-то легко прикасается и его чуть сильнее прижимают к стеклу вагона. Особого внимания Тушенцов этому не придаёт, он едет в переполненном вагоне в час пик времени, и если бы к нему никто не прижимался сейчас, это значило бы только то, что Руслан едет не в метро Санкт-Петербурга. Но его предположения разбиваются стеклом, когда чья-то тёплая рука переплетает его пальцы. Руслан не дёргается, не вырывает руку, он знает, кто это делает. Кровь вскипает, в глазах зажигаются огни, внутри появляется азарт. Ему интересно, что будет дальше.       Не видя протеста от Руслана, парень сильнее, более собственнически сжимает его руку, поглаживая большим пальцем тыльную сторону ладони. Лбом аккуратно прижимается к его затылку, вдыхая запах волос, которые пахнут мятным шампунем. Тёплое дыхание колышет волоски, и по телу Тушенцова пробегает табун мурашек. Кончиком холодного носа, замёрзшего из-за кондиционера, проводит по горячей шее. Останавливаясь около мочки уха, невесомо целует и спускается вниз по шее. Медленно, словно змея, скользит, проходя по каждому миллиметру кожи.       Дыхание Руслана сбивается, лёгкие начинают гореть из-за частых вдохов; сердце бьётся с новой силой, вот-вот обещая разломать рёбра; глаза заплывают мутной пеленой, как тот туман, который вечером опускался на синюю линию Невы. Тушенцов наклоняет голову вперед, и шершавые губы пропадают с шеи. Сильнее обычного натягивает капюшон толстовки на голову, скрывая лицо и все эмоции от посторонних глаз.       Усмехаясь действиям Руслана, парень прикладывает голову на плечо Тушенцова, обвивая руками талию, спрятанную под мешковатой кофтой. Татуированные руки осторожно гладят его, нежно притягивая к себе ещё ближе. Хлопок толстовки под руками мягок, одна рука парня, чуть приподнимая край, забирается под него. Подушечки пальцев рисуют какие-то свои замысловатые линии. Прочерчивают петлевые, завитковые и самые простые дуговые узоры. И, как круги на воде, глиссируют дрожью по всему телу. Они съезжают, медленно проглаживая за собой кожу, останавливаются на бёдрах. Парень проводит по ним ладонями, надавливая на выпирающую тазовую кость, не позволяя себе большего. Как будто зная границы, те самые запретные линии.       Ноги Руслана подкашиваются, становятся ватными и, если бы не дверь впереди, он давно бы уже упал прямо на грязный, затоптанный ногами пол вагона. Если бы не кондиционер над ним, он бы уже давно растаял, растёкся лужицей или морем, заливая собой всё пространство. Постепенно его мозг и тело запоминают каждую нехитрую комбинацию движений ловких рук незнакомца. Хорошо знакомые места метро дают ему иллюзию безопасности. Словно одни в этом вагоне, больше никого нет, и только они единственные сейчас стоят здесь в своём маленьком Мире. Предохранители разума уже давно слетели, раз Тушенцов разрешает парню так близко к нему находиться. В голове не всплывает знак «Стоп», а перед глазами не маячит красная лампочка остановки. Нет, всё наоборот. Перед глазами, среди тусклых фейерверков, замер образ этого смелого парня. Руслану абсолютно наплевать на то, что они едут в метро, что в любой момент люди могут увидеть их, что этого парня он видит первый раз в своей жизни. Сейчас мозг Тушенцова не может воспринимать столько информации и обдумывать эти вопросы, когда единственная мысль в голове, которая словно прибитая к его разум — это руки вокруг его тела.       В подземке, в конце туннеля, выезжая на станцию, движение поезда прекращается. Шатен отстраняется от Руслана, возвращаясь на прежнее место поездки. Сдёргивает широкий капюшон Тушенцова, новой волной опаляя тонкую кожу на шее, и целует в нижнюю челюсть, заставляя Руслана прогнуться назад для удобства. Его рука быстро находит всё такую же холодную руку Тушенцова, может она выточена изо льда, вытягивая того из душного вагона.       Станция приветствует новых пассажиров прохладой, создавая приятный контраст. Блёклый мрамор выдавал атмосферу станции «Чернышевская». Вестибюль зала был выполнен в виде арки с двусторонним выходом. Стены станции покрыты белой глазурованной плиткой. Цоколи стен отделаны черным марблитом. Колонны, подходной коридор и турникетный зал были облицованы серо-голубым мрамором. Стандартные лампы располагаются в межколонных промежутках, но, будучи ярко освещенной, станция выглядит холодной.       Сторонясь толпы, Руслана за руку тянули по краю площадки к выходу со станции, на место ожидания перед стеклянными дверьми. В голове начинают раскрашиваться, уходя от бесцветного состояния, картинки произошедшего. Неожиданно резко Тушенцов останавливается, тянет парня за руку, отчего тот, не думая о таких действиях, чуть не падает назад, но Руслан успевает его словить. Тёмные глаза с непонимаем смотрят на него, ожидая объяснений его действий. Руслан молчит, он не знает, как начать разговор. Слова будто растряслись из-за покачивания поезда, а язык явно не хотел разговаривать. Он хотел прямо сейчас сплестись в головокружительном танце с языком этого парня и кружиться до тех пор, пока лёгкие снова не попросят кислорода. В пыльном воздухе перрона, среди них, повисло неловкое молчание. Руслан потупил взгляд на кроссовки, лишь бы ни под каким предлогом не встречаться со взглядом очей напротив. Парень же решил взять инициативу в свои руки, развеивая эту неловкость, начиная разговор, и поднимая рукой голову Тушенцова за подбородок.       — Юлий, — коротко бросает парень, находя руку Руслана и пожимая её в вежливом жесте, озаряя своё лицо солнечной, такой доброй улыбкой, — Могу поспорить, что с тобой ещё никто и никогда так не знакомился в метро. Знаешь, главное правило знакомств: говорить нужно что-нибудь оригинальное или что-то приятное. Как видишь, говорить я не умею.       — Руслан, — отвечает Тушенцов, покачивая в ответ протянутую руку, и прыскает смехом на откровение Юлия, — Раз ты, Юлик, не умеешь говорить красивые вещи, то сразу решил перейти к приятному?       — Твоя толстовка классно на тебе смотрится, но лучше она будет смотреться на полу моей спальни, — Юлий притягивает Тушенцова за карман кофты и припадает к его губам, склонив голову на бок. Поцелуй был такой неумелый, но в то же время нежный, легкий, как прикосновение бабочки, по-весеннему свежий и солнечный, трогательный и искренний, что у Руслана чуть не подкосились ноги и пересохло во рту. Он прижался к нему всем телом, и Юлик понял, что Тушенцов не рассмеётся в ответ, не даст пощечину и не скажет мелодрамную фразу «Давай останемся друзьями», и продолжил поцелуй.

***

У метро особый вкус — любви. От станции до станции есть цель.