Ребёнок

Под последним твитом Юнги: «Заболел.» красуется один, испещрённый самых разных цветов сердечками, цветочками и маленькой обезьянкой с бананом, под которым, в свою очередь, ещё один, гласящий лишь короткое: «через 15 минут», и никто, конечно, никогда не узнает в действительности, как подобное греет взгляд и сердце Мина, но греет, на самом деле, неимоверно. Юнги не удивляется, когда через пятнадцать минут тишину, до этого нарушавшуюся лишь шмыганьем и хлюпаньем, прерывает двойной звонок в дверь, и Мин, всё же, вообще-то, ворча что-то об отсутствии покоя болеющих, надевает любимые большие тапки в виде высовывающих язычок мордочек жёлтых щенков, и идёт открывать дверь уже сто процентно успевшему состроить очередную слишком сладкую раздражающую рожицу прямо в круглый глазок на двери парню. — Как ты посмел не оповестить об этом меня первее всего? — и Юнги совершенно точно уверен, что слишком сладкий, но, конечно, любимый запах одеколона человека, ворвавшегося в квартиру тут же, стоило Мину лишь приоткрыть дверь, разносится сейчас по всему помещению, как всегда пропитывая каким-то непонятным, одним небесам известным, образом, бежевые занавески, прикрывающие окна, в первую очередь. — У тебя пары, в отличие от меня, до вечера, не хотел тебя отвлекать подобной ерундой, ты же знаешь. Очередное высмаркивание вкупе с шуршащим пакетом с лекарствами, принесёнными младшим, создают, наверное, неплохую «симфонию температурящих», думает Юнги, и в следующее мгновение видит внезапно появившуюся перед носом руку с бутылкой воды и парой каких-то капсул в ещё одной как всегда сладкой пухлой раскрытой ладошке. — В таком случае, это было бесполезно, ведь у меня стоят уведомления на все твои социальные сети, ты же знаешь, — нарочито коварненько хихикая, передразнивает старшего донсен, в следующее мгновение быстро прилипая тёплыми губами ко лбу Юнги и так же быстро оставляя на нём звонкий и совсем чуть-чуть мокрый чмок. — Чимини, если ты хотел определить температуру таким образом, лучше бы сразу спросил у меня, иначе только заражаешься, глупыш. — Сколько? Я поцеловал, потому что хотел, и потому что ты весь будто в огне, хён, — и тон младшего тут же сменяется на действительно обеспокоенный, а в глазах блещут искорки искренних волнения и переживания. «Как это возможно?» — лишь проносится в мыслях Юнги, наблюдавшего за слишком разными и быстро менявшимися эмоциями дорогого сердцу паренька уже несколько лет. — Тридцать восемь и пять было, ничего серьёзного, говорю же, — и Юнги вяло вздыхает, наперёд, конечно, зная, что от заботы этого ещё одного игривого щенка (кем и были подарены теперь уже любимые Мином тапки) его всё равно не спасёт ничего и ни коим образом. — С ума сошёл, ещё и в интернете сидит, — знакомые сладкие высокие интонации и так по-детски вытащенный из рук смартфон. Юнги снова вздыхает, решая отдаться в руки своему примчавшемуся с учёбы целителю полностью, ведь, по крайней мере, то, что с ним он не пропадёт, Мин всегда знал точно. Тёплые любимые руки обхватывают плечи и держат крепко, пока младший устраивает голову на груди хёна и вместе с ним в очередной раз вздыхает. — Вот дождался, я сейчас ч… — договорить старшему не удаётся, потому что в следующее мгновение фраза его прерывается смачным и полноценным чихом, заставляющим Чимина лишь заулыбаться в очередной раз и достать буквально за пять секунд носовой платок из целой новой пачки, а затем заботливо начать вытирать покрасневший, шелушащийся от насморка, нос. — Мой Юнги-хён, — тянет гласные, заканчивая потихоньку с вытиранием, Чимин, — угораздило же. Как твоя работа? — Уж точно лучше, чем все твои, пропущенные из-за меня во второй половине дня, занятия. — Это не будет считаться прогулом, не будь так жесток, хён! — снова поднимающиеся в лёгком возмущении сладкие небольшие брови, которые Юнги сейчас, понятное дело, поцеловал бы, не будь он таким болеющим и заражающим именно в этот момент. — Ну да, в министерстве образования даже есть закон, позволяющий всем Пак Чиминам пропускать важные лекции в институте ввиду болеющих хёнов, способных управиться со своим самочувствием совершенно спокойно самим. — Я вижу, как ты управляешься — что-то я не замечаю значительных улучшений в твоём здоровье, хён. — Прошло всего пятнадцать минут с тех пор, как ты тут. — Мне этого уже вполне достаточно, чтобы понять о тебе всё. — Да что ты говоришь, — сдаётся с вымученной улыбкой на лице Юнги, лишь больше подставляясь под успокаивающие ласки любимого парня рядом. — Не будь снобом и лучше выпей наконец жаропонижающее и всё остальное, что я тебе дал. Мин, вспоминая тут же про таблетки, всё ещё зажатые в свободной от поглаживания колена донсена ладони, садится ровно на диване и запивает всё, так приятно охлаждавшей всё прошедшее время бок Юнги, водой. — Горжусь моим хёном, — тихое сладкое вечное мурлыканье куда-то в правое ушко и лёгкое прикусывание мочки, а потом проваливающийся в очередную волну озноба, Мин. — Заразишься ведь, ей-богу, заразишься. Юнги бессильный, с опухшими красными щеками, слезящимися глазами и сморкается каждые пять минут, а Чимин любит своего хёна сейчас, наверное, ещё сильнее раз, эдак, в десять, чем обычно. — Юнги-хён? — Мгм… — Можешь чихать на меня, — и снова улыбка, от яркости которой у Юнги слезятся глаза посильнее, чем от всяких насморков. Старший бормочет что-то невообразимо невнятное, из чего Чимин, всё же, успевает словить самое главное «люблю», «сладкий» и «делать домашку», и кутается в тёплое одеяло ещё больше. Пак же, довольный собой и расшевелившимся и, хоть совсем малую долю, но пришедшим к жизни, Юнги, треплет нежно по макушке голубоволосого хёна и очередной звонкий чмок, но на сей раз в щёку — последнее, что за относительно долгое время пребывания Чимина дома у старшего, так звонко раскалывает вновь устанавливающуюся тишину в квартире некоего Мин Юнги. — Ну вот, а теперь и с остальными заданиями можно разобраться. — Только не говори, что… — Ты был самым первым и самым главным из всего списка? — снова обескураживающая потрясающе любимая улыбка и глаза-щёлочки — Юнги, если честно, до сих пор пытается понять, каким образом видит младший, когда улыбается именно так, — окей, не буду, хён. — Ну что за ребёнок, — вздыхает, пряча тёплую улыбку в ворохе из одеяла и кофт, Юнги. Ребёнок, самый яркий, открытый, искренний, и самый заботливый, настоящий, любящий и любимый. Ну и, конечно, самый сладкий раздражающий порой.