sea

ЧонГуку было больно, несмотря на дорогие лекарства, которыми его щедро накачали. Ему было больно, и никакие наркотики не могли избавить его от этой боли. Да и что обезболивающие могли сделать с теми тисками, что сжимали его сердце, стоило ему опустить взгляд. Стоило ему увидеть свои ноги, сейчас закутанные в теплый темный плед, увидеть блестящую раму новой инвалидной коляски. В голове снова и снова проносились злобные мысли. Зачем он так спешил на тот автобус? Почему он не захотел подождать следующий, всего пару минут? Прошло четыре месяца с той злополучной аварии. Месяцы, наполненные болью, диагнозами и стерильным запахом дорогой больницы. Месяцы надежд, что сердце не выдержит всей боли и переживаний и все же остановится. Месяцы лжи, что он справляется. Прошло два дня с его приезда сюда. Родители могли позволить себе устроить сына в реабилитационном центре на год. Они уверены, что тут будет лучше. Удобнее. Удобнее для них. ЧонГук стиснул зубы и раздраженно дернул нитку, торчащую из рукава пуховика. Его родители были хорошими. И любили его. По-своему. И он верил, что они оставили его здесь из лучших побуждений: дорогая палата, похожая на номер в пятизвездочном отеле, дверь, ведущая в маленький огражденный парк, постоянный присмотр санитаров и психолога. Чон поморщился, чувствуя, как мороз обжигает влажные щеки, и попытался собраться с силами, борясь с вырывающимися рыданиями. Внутри все жгло от сдерживаемых эмоций, боли. Они говорят, что это временно. Что он сможет ходить через год. С тростью, но сам. На черной ткани пледа таяли крупные снежинки. Что может танцор, находясь в инвалидном кресле? Да даже с тростью, на что он теперь способен? Холод медленно пробирался в легкие, вызывая мелкую дрожь. Только ноги по-прежнему ничего не чувствовали.

***

Птица вскинула голову и издала пронзительный крик. По серым перьям пробежала дрожь. Распахнулись широкие крылья. Его что-то тянуло туда, в сторону огромного Чужого берега. Блеснули золотые глаза Равного, раздались непонимающие крики остальной стаи. Его стаи. Только Равный знал, что рано или поздно стая станет подчиняться ему. Инстинкты гнали птицу прочь от гнездовья. Крупная серебристая чайка в несколько сильных взмахов поднялась в воздух, ныряя в теплый поток, и издала последний высокий крик, облетая маленький остров по кругу. Стая шумно загалдела, они не понимали, не умели считать года. Они гибли, появлялись новые, и только раз прилетел такой же, как он. Равный. Он был старше, но отказался от главенства, принимая второстепенную роль. Теперь вожаком стал золотоглазый. Чайка резко повернула, подчиняясь такому сильному отчаянному зову, крылья послушно подхватили очередной поток воздуха — высокий и холодный, зато быстрый. Выносливая птица парила над морской водой, игнорируя блестящие спинки пищи под собой и оседающие на перьях капли, моментально превращающиеся в кристалики льда. Ему нужно было оказаться на Чужом берегу…

***

— ЧонГук, ты простынешь. Ты четвертый день к ряду сидишь на улице и считаешь снежинки. — Неправда. НамДжун был единственным, от кого не получалось спрятать то, что творилось в его душе. ЧонГук до сих пор относился к молодому психологу с недоверием, однако то таяло, не имея под собой оснований. НамДжун не такой, как тот скользкий мужчина в больнице, копавшийся в его голове, пока он лежал, не в силах шевельнуться от окутывающей его боли. Джун смог стать почти-другом. Почти-опорой в новом чонгуковском мирке, построенном на боли и отчаянии человека, потерявшего мечту. — Неправда? Ах, да, вчера ты целый день сидел в комнате, а вот вечером, — он повысил голос, — вечером ты пополз на улицу считать звезды. Много насчитал? — Две, — он смущенно спрятался за отросшей челкой. — Тучи же, зима… Старший наградил подопечного усмешкой, но дальше язвить не стал — его целью было расшевелить парня, а не показать свое превосходство. — Помощь нужна? ЧонГук упрямо продолжал попытки самостоятельно надеть пуховик — за четыре дня, проведенные здесь, ему это еще ни разу не удалось, куртка постоянно перекручивалась, застревала, а спину при случайных резких движениях сковывала такая боль, что хотелось выть. — ЧонГук… — НамДжун передумал говорить, встретившись взглядом с младшим. Действительно, что он может сказать? «Все наладится»? «Ты сможешь, надо только привыкнуть»? Тот и так слышит все это по сотне раз ежедневно от санитаров на всяческих процедурах. Слышит и молча бесится, не в состоянии выплеснуть эмоции, накапливая обиды. А еще парень начал уменьшать дозы обезболивающих препаратов, убеждая врачей в том, что ему легче. Джун тихо вздохнул. Пока он не поймет, какие цели преследует его подопечный, проще оставить все как есть. Тем более, лечащий врач говорил, что осложнений быть не должно. — Хён, — этот взгляд был ему знаком: сейчас его выпроводят. — Понял, — НамДжун улыбнулся. — Зови, если что. Он невозмутимо подошел к парню и поправил его одежду, игнорируя хмурый взгляд. ЧонГук дождался, пока старший отстранится, и резко дернул колесо коляски, сдерживая шипение от нахлынувшей боли. В лицо ударил холодный воздух. Он поднял лицо к небу, наблюдая за лениво кружащимися снежинками. Тут ему было уютнее всего. Тут не было ночных кошмаров, не было суетящихся врачей, не было новых мыслей.

***

Он летел два солнца и пересек огромную территорию Чужого берега, гадая, как далеко заведет его зов. Птица чувствовала близость ее партнера. Но еще была невероятная усталость и отяжелевшие от намерзшего льда крылья. Лететь. Лететь. Дальше, — гнал его зов. И он снова разворачивал слабеющие крылья, паря на восходящих потоках воздуха. Но вдруг по серебристой спине чайки вновь пробежала волна дрожи. Птица опустила голову и холодные серые глаза встретили взгляд тепло-карих. Издав радостный крик, чайка наконец-то сложила крылья и начала падать, напрягая уставшие плечи лишь чтобы замедлить падение и уберечься от гибели. Нашел.

***

ЧонГук с удивлением и восторгом наблюдал за парящей в небе чайкой — конечно, он знал, что их много на побережье Пусана, но ведь центр находился далеко от моря, да и зима. Но большая белая птица с окрашенными в черный кончиками крыльев, летящая там, в высоте, за кружащими снежинками… внезапно сложила крылья и начала падать. Парень лишь беспомощно смотрел, как чайка рухнула на снег недалеко от него, распластав огромные крылья, но, услышав тонкий птичий крик, он толкнул коляску к ней, надеясь не застрять в сугробе. Птица не шевелилась и только тяжело дышала. ЧонГук очарованно отметил, что глаза у нее не черные, а светло-серые, серебряные, будто вобравшие в себя серость зимнего неба. И сейчас эти глаза пристально следили за ним. — Тшшш, — Успокаивающе прошептал он. — Я не обижу тебя… и надеюсь, что ты не обидишь меня… Чайка что-то прострекотала, и прикрыла глаза. По блестящей серой спинке пробежала заметная дрожь. Парень потянулся к несчастной обеими руками, игнорируя жгучую боль в спине. Крупная птица не сопротивлялась, а когда ему удалось поднять ее и устроить у себя на коленях, подтянула крылья и снова заглянула ему в глаза. ЧонГук осторожно, кончиками пальцев, коснулся серого крыла и издал удивленный возглас: перья птицы были покрыты тонкой корочкой льда. — Как же ты летела, бедная? Птица только щелкнула изогнутым клювом и поерзала, подбирая под себя лапки — плед на ногах у парня был теплым и мягким, усталость давала о себе знать, а лед по-прежнему мешал сложить крылья. Чон сидел, раздумывая, можно ли занести дикую птицу в помещение отогреться и не устроит ли она бардак потом. Но чайка была не в состоянии улететь, в этом он был абсолютно уверен.

***

Прикосновение человека. Последнее звено в цепочке ожидания партнера. Стоило теплым рукам коснуться птичьих перьев, как в его голове вспыхнули неизвестные ранее знания. Имя. ЮнГи. Способ быть со своей парой. Оборот. В тот момент завершились двадцать четыре года ожидания. Завершились, чтобы запустить новый виток его судьбы. Дать ему свободу. Серебряные глаза сомкнулись и уставшая чайка погрузилась в блаженный сон, встрепенувшись лишь когда ее переложили куда-то. Однако его человек по-прежнему оставался рядом, и ЮнГи спокойно уснул, чувствуя, как оттаивают перья.

***

— И где ты это взял? — С подозрением спросил НамДжун, лишь заметив распластавшуюся в кресле огромную чайку. — Она… упала. ЧонГук действительно чувствовал себя так, будто в чем-то провинился. Почему-то не хотелось подставлять хёна. Но птица… — Упала? Птица? Чон ЧонГук… — Она правда упала! На перьях намерз лед, — Он ткнул пальцем в мокрое пятно на обшивке кресла. — И что теперь? — Психолог устало потер глаза. — Можно она останется? Хотя бы пока не потеплеет. НамДжун был всего на три года старше своего подопечного, но сейчас, когда тот заглядывал ему в лицо, хлопая большими чистыми глазами, ему казалось, что ребенок просит не отбирать у него леденец. — ЧонГук, это больница, — он предпринял последнюю попытку к сопротивлению. — Это реабилитационный центр, и стерильность в этом крыле никому не важна. Доводов не осталось. Старший обреченно кивнул и уже было открыл дверь чтобы выйти, но… — Хён? А что едят чайки? НамДжун споткнулся об косяк и сделал глубокий вдох. — Как правило, всё. Рыбу в основном, я думаю. Последовавшая за этим просьба была ожидаема, но он не мог не поразиться наглости младшего. Но креветки пообещал купить, внушив себе, что вреда от этого не будет, а парень отвлечется от своих волнений на несчастную птицу, рухнувшую им на голову вместе со снегом.