Солнце между ребер

Солнце уже почти догорело. Стоит немного прищуриться и увидишь, как оно тлеет на ветру. Не увидишь, как сереют на фоне болезненно-голубого неба многоэтажки. Как на их потертых стенах плесень отравляет штукатурку. Лучше закрыть глаза. Лучше закрыть рот. Но что тогда от нас останется? Тень на побитом коррупцией асфальте. Мирон сидит на самом краю крыши. Лениво болтает ногами и языком. Честное слово, нет сил слушать. Слишком много Бродского для этого вечера. Слишком мало его самого. Кожа такая бледная, того гляди и сольется с бетоном, одна рубашка спасает. А вот его глазам уже ничто не поможет — гипертрофированы. Видит он, может быть, хуже, чем «хорошо», но качественней большинства людей на порядок — подмечает самые незначительные детали. Чертов засранец. А Славе не то хорошо, не то плохо. От удовольствия живот сводит раз за разом. Он стоит тихонечко позади и докуривает третью сигарету. Нормально пошла. Легкие горят изнутри, там только угарный газ. И да, он угорел. Угарел. Ноги почти не держат, вот и колышется на ветру, словно уверенность в завтрашнем дне. Но кому нужно это «завтра», если все, что у человека есть — это короткий момент от неконтролируемого «сейчас»? Прошлое в прошлом, будущего еще не существует. Они здесь. Они вдвоем на пустой крыше. Даже небо пытается в этом не участвовать — тучами затянулось со всех сторон. — Тебе бы крылья вместо рук, — Карелин медленно побрел к краю. — Радость моя. — Не боишься, что улечу? — Куда ты денешься. Мирон расплывается в болезненной улыбке. Да, черт возьми, она заразна — второй парень тоже подхватил. Теперь они оба страдают этим дерьмом, еще чуть-чуть и рот треснет. Федоров разводит руки в стороны и глаза прикрывает, ресницы почти незаметно дрожат. Нет, он не имеет ничего общего с красотой. Даже близко нет. Но светится изнутри, словно солнце между его ребер застряло. И теперь этот идиот — единственный источник света. — А если бы мы действительно могли, куда бы ты полетел? — Вверх, Мир, только вверх. Пока лбом в небо не врежусь. — А потом? — А потом назад. Потом только к тебе. Слава поднимает Мирона за руки. Слава ставит Мирона на ноги. Слава смотрит в его глаза. Мирка может быть последним уродом, но если в этом мире и есть что-то прекрасное, то все оно заключено в этих глазах. Оттого-то они такие большие. И как легко в них тонуть, и как сложно потом всплывать обратно. Дыхание сперло. Рука непроизвольно тянется к бледной щеке. А этот поганец трется о ладонь, словно довольный кот. И низ живота уже узлом стянуло. — Как же от тебя сигаретами воняет, — шепчет Федоров. — Задохнуться можно. — Задохнись, — руки притягивают худое тело за полы рубашки. — Но вначале я свое возьму. Слава прижимается к его губам. Те совершенно обветренные и на вкус, как черный абсент. Хочется сожрать этого парня изнутри, выпить пропитую душу. Его пальцы вечно холодные и влажные, они лезут под свитер и вырисовывают на пояснице внеземные круги — следы чужих цивилизаций. Мирон, должно быть, откуда-то издалека. Прилетел из созвездия Андромеды, чтобы забрать Славу с собой. Осталось лишь потерять голову и отказаться от всего ради бездонных глаз, в которых зарождаются далекие галактики. Каждую секунду. Где-то там дом Карелина. Где-то там, а не тут, под парой потолков. Мирон сильно заводит его. Заводит не в ту степь. И вот уже ноги подкашиваются от того, как он дышит. Как переплетает свои пальцы с твоими, тянет в сторону лестницы. Славе остается в ногах не запутаться, пока они спускаются вниз по ступенькам. В подъезде темно и сыро. Здесь вечно чем-то воняет и стены исписаны матерными посланиями для прошлых поколений. В окнах мелькают кусочки чернеющего неба, скоро фонари зажгут. Скоро его самого сожгут — возложат на алтаре невинной похоти и предадут огню. Он готов давать Мирону делать с собой что угодно. Просто готов давать Мирону. Но сегодня хочется скорее брать, потому что было что взять. Федоров достает из кармана ключи и открывает железную дверь. Они вваливаются в темную квартиру, сбивая стоящую у входа обувь. Свою не снимают. Так и идут в ней до спальни, за руки держась. А здесь прохладно, может, окно на кухне не закрыли. Сейчас уже времени нет. Слава открывает дверь с ноги. Слава садится на разобранный диван, притягивая свое лупоглазое чудо на колени. Мирон тихо хихикает. Он успел взять с тумбочки недопитое шампанское и сейчас делает большой глоток. Его губы обхватывают горлышко, и у Карелина перехватывает дыхание. Кадык движется так призывно, хочется прикоснуться руками к шее, сжать посильнее, чтобы увидеть, как глаза закатываются. Чтобы услышать слабые хрипы из груди. — Я не думаю, что Григорьева будет оставлять на нас свою квартиру еще, когда узнает, что мы здесь бухаем и трахаемся. — Мы занимаемся любовью, солнце, — Слава провел ладонями по талии парня. — Как минимум сегодня. И Вике ничего не скажем. — Она рискует узнать сама, если мы опять все заляпаем в сперме, — Мирон хмыкнул и встал с чужих колен. — Есть идея. — Переместиться на кухонный стол? — Нет, это мы оставим на завтра. Но я, кажется, видел в ванной помаду, — раздалось из коридора. — Можно разнообразить этот вечер. Долгое громыхание каких-то вещей сопровождал смех. Чистый и заливистый. Заразительный. Кажется, они уже неизлечимо больны этим дерьмом. И это точно не любовь, потому что точно не на три года. Может, на ближайшую Эру Водолея, сколько бы та ни длилась. И пусть их закопают под одним деревом, как больных чумой. Они собираются отравлять землю своими чувствами еще очень долго. Сначала — ходя по ней, потом — разлагаясь в ней же. — Поможешь мне? Мирон вернулся в спальню, держа в руках помаду. Он раздвинул шторы на большом окне, а потом пошел к дивану. Снова сел на чужие колени. В паху приятно ныло от его веса и давления на детородный орган. Физического и морального — он прессовал всем и сразу. Парень вложил помаду в руки Карелина, а своими обхватил его шею. Проклятье. — Не выколоть бы тебе глаз в процессе, — Слава аккуратно снял колпачок. — Боже, она еще и красная. Точно все испачкаем. — Я постараюсь пачкать только кое-что конкретное. Мирон улыбался широко, смотрел через глаза и прямо в душу. От этого становилось худо. Еще чуть-чуть и голова закружится. А в груди что-то ребра царапает — разочарование в осознании, то бишь мысль о том, что это чудо может в любой момент исчезнуть. Не уйдет, значит растворится в воздухе — осядет на кончиках пальцев, словно пар или снег. Поминай как звали. Слава придерживает одной рукой чужое лицо, другой начинает красить. Помада ложится ровно и на губах его смотрится будто для них была создана. Красный цвет Мирону идет. Немного подчеркивает круги под глазами, но оттого лишь добавляет невозможности этому человеку. И это завораживает. Парень откидывает помаду, а взгляд оторвать не может. Большим пальцем очерчивает линию губ, тяжело сглатывая. — Ну как тебе? — Ты выглядишь, как чертова шлюха. — Вести себя буду также. Вначале не было сил сдерживаться, потом — не было смысла. Слава, путаясь в пальцах, расстегивал чужую рубашку. Открывшаяся кожа была слишком бледной, тату на ней хорошо выделялись. Ладони с удовольствием оглаживали грудь и бока, пробегаясь по выступающим ребрам и позвонкам, едва задевая маленький шрам на пояснице. Мирон громко застонал. Непонятно от чего именно, но голову так сильно назад запрокинул, что шея хрустнула. Он улыбку едва сдерживал и за ворот притянул к себе Карелина, прижал к грудной клетке. Тот только носом уткнулся в ложбинку между ключиц и прикусил нежную кожу. Не много они так сидели. Федоров поднял его лицо обеими руками, внимательно глядя в пьяные глаза напротив. Долго не думал, тут же в губы впился. Щетина приятно царапала кожу, сам он тоже царапался. Ногтями по спине. Слава прямо в рот шипел, в ответ прикусывая чужой язык. Заветный ритуал обмена слюной кончился быстро. Мирон отодрал парня от своего лица, стирая с его губ следы красной помады. Он скинул с себя рубашку и на пол слез. Руками раздвинул колени. Карелин расстегнул свою ширинку, приспуская штаны. Совсем стемнело, единственный источник света — мигающий фонарь за окном. И мигал он подстать ритму разогнавшегося сердечного мотора. Мирка только газу давал, взявшись за орган, словно за рычаг коробки передач. Его красные губы так похабно головку обхватили. Растянулись вокруг ствола сильно. Пока двое зрительный контакт налаживали, язык старшего активно работал. Скользя по всему до чего дотянется. А Славе оставалось лишь глубже дышать, чувствовать, как душу через член высасывают. И Федоров точно бы улыбнулся, если бы смог, да вот только рот занят. Мирон взял руку младшего и на свой затылок положил. Минуту промедления прервали на секунду выступившие зубы. Карелин зашипел, как змея, а потом грубо толкнулся в предоставленное горло. Старший поперхнулся от этого. По подбородку слюна побежала, она забавно мерцала в темноте. Еще толчок. Еще глубже. Головка скользнула по стенке горла. Мирон как-то болезненно застонал, но лишь плотнее сжал губы. Помада уже вся на члене, от каждого движения лишь сильнее размазывалась по стволу. Эта грязь возбуждала до боли. Слава вынул орган из чужого рта и провел им по нижней губе парня. Пару раз, а потом похлопал по щеке, оставляя на ней слюну. В ответ только довольное урчание да прикрывшиеся глаза. Федорова за руки вздергивают вверх и к окну ведут. Он в ногах путается пока идет, а потом локтями на подоконник падает. Спина прогнулась красиво, совсем по кошачьи. Карелин провел по ней рукой и на колени встал. У одного перед глазами звезды тонут в черном небе, у другого не менее красивая картина. Слава раздвигает ягодицы и прикасается языком ко входу. Мирон дрожит и глухо стонет. Голос еще такой высокий, словно у школьницы. Ладони мягко проходятся по бедрам, но к черту эти бедра. Его сейчас языком трахают. Это, наверно, такой талант. Член, пальцы, рандомные предметы, которые под руку попадались — неважно. Слава всегда делал это хорошо. С губ старшего слетали едва заметные смешки каждый раз, когда парень выходил и дул на колечко мышц. — Я так долго не смогу, давай же. Карелин встал на ноги и размазал смазку по детородному органу. В стекле отражалось довольное лицо Мирона. Глаза прикрыл, улыбается. Руки снова опустились на талию, точно фиксируя, а член, тем временем, медленно входит. Обоих прошибает током. Федоров рот открыл в немом крике, только тихий хрип пробивается. Слава особо не мешкал: сделал пару пробных движений и сразу ускорился. Хлопки кожи о кожу добавляли животной похоти. В горле младшего застряло утробное рычание. Он плотнее прижимался к телу перед собой, с ритма не сбиваясь. А вот дыхание сбилось. У Мирона. Тот только пальцами за подоконник цеплялся и по-детски хныкал. Головка раз за разом проезжалась по простате. Но этого было мало. Хотелось черт знает чего. Второй член. В рот, а лучше — в задницу. Так, что бы его изнутри порвало сразу двумя. Карелин терялся на периферии сознания, вдалбливаясь в дрожащее тело. Так узко, что дышать тяжело. Пропасть бы в этой неге вместе с ним, а потом лежать посреди ничего, держаться вечность за руки. Надломленный стон по ушам. Кажется, Мирон уже кончил. Слава снимает его с подоконника и снова на колени ставит. Проезжается стволом по щеке, потом размазывает остатки помады на губах. И в горло. Глубоко и без предупреждений. Прижимает парня к паху за затылок. Тот только хлюпает слюной и давится. Терпит пока его трахают в горло, смотрит своими огромными глазами прямо на тебя. Ресницы хлопают. Боже, ну как можно быть похожим и на заправскую шлюху, и на воплощение детской невинности одновременно. У Славы ноги подгибаются. Он член вынимает и хлопает им по щеке. Пара секунд и на лицо Мирона струями вырывается сперма. Она попадает на ресницы и губы, густыми каплями стекает вниз по шее. Карелин падает на колени рядом со старшим. Руками притягивает его к своей груди, чувствует кожей теплое дыхание. Хочется вжаться в это внеземное существо, слиться с ним воедино и пропасть. Пропасть навсегда. Чтобы их кровь стучала в сонных артериях в унисон, но уже далеко от этой Земли. Где-нибудь в созвездии Андромеды. Там, откуда Мирон родом. Откуда родом сердце Славы. Все наши сердца родом откуда-то не отсюда. Ищите их пока можете.

Бывает лед сильней огня, зима — порой длиннее лета, бывает ночь длиннее дня и тьма вдвойне сильнее света; бывает сад громаден, густ, а вот плодов совсем не снимешь… Так берегись холодных чувств, не то, смотри, застынешь.